– Прости, Хьюго. Я не знала, что ты ненавидишь, когда к тебе прикасаются.
– Не когда прикасаются! – Он почти кричал. – Я ненавижу, когда меня хватают!
Хорошо. Прекрасно. Да ты, Хьюго, просто-напросто прогулка по минному полю.
Мы молча дошли до болота. Стояла такая тишина, что было слышно, как у нас над головами пролетают птицы. Полмили. Миля. Напряжение между нами исчезло, и остались только мягкий плеск моря, возгласы птиц и далекий гул голосов.
– Тебе нравится здесь?
Это было хорошее место, окаймленное камышом и облаками. Над нами пролетела крачка. Я села, и Хьюго сделал то же самое, на некотором расстоянии от меня. Над морем удалялись от нас грозовые тучи.
Какое-то время мы рисовали.
А потом я услышала:
– Пст!
Он поднял вверх небольшой набросок, всего несколько линий, и я, прищурившись, увидела, что он нарисовал меня, сидящую в камышах. Из моего чернильного сердца торчала длинная стрела, и она была нацелена на маленькую птичку с непрорисованными крыльями.
Я перевела взгляд на его лицо, но солнце светило ему в спину, и мне не были видны его глаза. И на одну секунду, быструю, как вспышка света, я почувствовала слабое желание. Я смотрела на него, на то, как он откинулся назад и ждал.
И под моим пристальным взглядом его образ рассеялся, словно дым.
Я плохо спала той ночью. Все думала об увиденных рисунках. Искусных, забавных, точных.
И о человеке, который нарисовал их.
14
Мэтти пребывала на вершине блаженства. После ее первого полуночного заплыва с Китом они не расставались где-то неделю. Везде ходили вместе, сидели бок о бок за едой, держались за руки, когда читали или ели, и остальных тошнило от всего этого.
Тем летом я много наблюдала за Мэтти и Китом. Вы должны понять, что на побережье, в общем-то, делать нечего; лето – достаточно бессобытийное время года. Зная Мэтти всю ее жизнь, я могла безошибочно угадать, о чем она думает: Кит Годден хочет, чтобы я была его девушкой. Когда нам будет по тридцать и я буду микробиологом, создавшим лекарство от рака у детей, а он – звездой в спектакле по пьесе Пинтера в Уэст-Энде, мы окажемся самой интересной парой из всех, что когда-либо знал мир.
Я немного жалела Мэтти, и это было необычно для меня. Мне приходилось много думать, чтобы как-то объяснить такое отношение, но, наверное, я просто знала, что она и Кит играют по разным правилам.
А может, еще и потому, что я ревновала.
Мэтти и Тамсин разгуливали по побережью в новых платьях подружек невесты, хотя мама предупреждала, что надевать их до знаменательного дня – значит искать неприятностей на свою голову. Обе они смотрелись лучше, чем Хоуп, в одинаковых белых нарядах в балетном стиле – без бретелек и с жесткими тюлевыми юбками, что вовсе не отвечало маминым представлениям об элегантности. У Тэм то и дело сползал лиф – ему было особо не на чем держаться. Я одобрила покупку этих платьев. Конечно, мама могла сшить что-нибудь гораздо лучше за выходные, да еще и в десять раз дешевле, но так девочки чувствовали себя счастливее.
Тем вечером за ужином Кит сказал что-то почти на ухо Мэтти, и она толкнула его в знак шутливого протеста, но он уже засунул пальцы за пояс ее шорт, и она взвизгнула, когда там исчезла вся его кисть.
– Бога ради, только не за столом, – с отвращением сказал Мэл.
Алекс чуть было не задохнулся:
– Вот оно. Я же говорил, что так все и будет.
– Успокойся, дорогой, – сказал Мэл. – Если они не перестанут демонстрировать нам свою любовь, я окачу их водой из шланга. А ты мне поможешь.
После ужина можно было наткнуться на них, валяющихся на софе, или на пляже, или же в гамаке, в котором ты сам хотел отдохнуть. Но вот они, лежат валетиком, и босые ноги Мэтти прижаты к грудной клетке Кита.
Так, может, я просто вообразила мой разговор с Китом? В конце-то концов, было всего одно слово «потрясающая», преподанное с помощью двойного отрицания. «Это не значит, что ты не потрясающая».
Он сказал так, а сам лежит в гамаке и целует прекрасные, немного в песке, босые ноги Мэтти. Он думает, что я потрясающая, а сам залезает ей в шорты, а она уворачивается в притворной ярости.
Может, он вовсе не имел в виду, что я потрясающая. Может, он хотел сказать хорошая. Может, это было эстетическое суждение, что-то вроде «Когда-нибудь кто-нибудь тебя полюбит». Но я запомнила все иначе. Я помнила, как встретились наши глаза, и скрытое приглашение, сопровождавшее слова.
Надо отдать должное Киту Годдену. Он умел формировать реальность, как ему того хотелось.