Позже в тот же день я забрала у Хоуп Гомеза, чтобы прогуляться с ним по берегу моря. Хоуп сказала:
– Мэл учит роль. Бедняга, это плохо сказывается на его характере.
Я ни за что на свете не выучила бы за месяц роль в пьесе Шекспира и не могла представить, что это по силам кому-то другому.
Глядя в окно, я видела на другом конце сада Мэла. Он ходил взад-вперед, взад-вперед и декламировал монолог Гамлета, оживленно жестикулируя. Как-то он сказал нам, что иногда, уча роль, вдруг точно понимает, каков его герой и что он пытается донести до людей.
Неужели про Гамлета этого до сих пор так никто и не понял?
12
Мэл больше не гулял каждое утро с Гомезом, и я взяла это на себя. Гомез лениво приветствовал меня, отрывал голову на дюйм-два от своей подстилки, а затем снова опускал ее в ожидании чего-нибудь съедобного. К тому времени как я, уже поговорив с Хоуп, съедала тост, он опять крепко спал, и мне было жалко его будить, но я будила, называла по имени и поглаживала его уши, пока он не открывал один глаз, затем другой и не вставал на передние лапы. Быть бассетом – значит вести непростое, шумное существование, то и дело колыхаясь всем телом, и при этом быть совершенно неотразимым для окружающих.
Хоуп смотрела на нас, уперев руки в бедра.
– Думаю, когда Мэл удерет от меня с какой-нибудь старлеткой, я обзаведусь милым маленьким уиппетом, – сказала она. А затем, наклонившись, чтобы потрепать Гомеза за уши, продолжила: – Ты очень глупая собака, Гомез.
– Он не глупый, а совершенно волшебный.
– Да уж, с такими короткими лапами ему ничего больше не остается, как быть волшебной собакой.
– Пошли, Гомез, – позвала я. – Нас здесь не любят. – И он потопал за мной, сердито повизгивая.
Я шла по берегу, Гомез семенил следом. Мама, Мэтти и, нехотя, Тэм отправились в магазин для невест и собирались пообедать в городе. Папа был в Лондоне, Хьюго и Кит – бог знает где. Ясно только, что не вместе.
Мы с Гомезом свернули на тропу, идущую от берега, и с трудом потащились по насыпи, параллельной морю. Солнце начало палить, я чувствовала сонливость, и в голове у меня было пусто. Потому я позвала Гомеза, принюхивавшегося к кроличьей норе, немного спустилась с насыпи, примяла траву и легла.
Трава была высокой, и нас можно было увидеть, только сойдя с насыпи в том же самом месте, что и мы. Горячее солнце нагрело землю, а с моря дул холодный ветер. Гомез трижды повернулся вокруг себя, сел и сразу же закрыл глаза. У него было тело большой собаки, которое успокаивающе грело мой правый бок. Какое-то время я полузакрытыми глазами смотрела на море, затем совсем закрыла их и стала прислушиваться сквозь дрему к куликам, крачкам и плеску волн.
– Привет!
Голос раздавался сверху, и я приподнялась, щурясь от солнца и пытаясь разглядеть, кто это. Но к тому времени, как мне это удалось, он уже сидел рядом со мной.
– Я услышал, как храпит Гомез, – сказал Кит. – Решил было, что у меня галлюцинации, но потом заметил, что трава примята. Прекрасное место. Не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?
– Ты уже сделал это.
– Верно, – рассмеялся он и вытянулся на траве, заложив руки за голову и скрестив ноги, так что его ступни касались меня, то ли намеренно, то ли нет. – Ты любишь прятаться, верно? Всегда стремишься скрыться от чужих глаз.
Я взглянула на него, но он смотрел прямо в небо. Гомез снова закрыл глаза, рассеянно помахивая хвостом.
Кит выдохнул:
– Хорошее место. Тихое.
– Оно было таким.
Он открыл один глаз и улыбнулся:
– Если хочешь, я уйду.
Мне не хотелось этого. Он был ленив и уверен в себе и дал мне понять, что изрядно потрудился, чтобы найти меня. У меня нет иммунитета к лести. Ни малейшего.
– Итак, – сказала я спустя одну-две минуты. – Ты и Мэтти.
Он засмеялся:
– Что она тебе наговорила?