Вот оно. Испуг пропал, но появилась в знакомой зелени решимость, которую Габриэль не любил. Это была глупая, разрушительная черта его любимой жены: отстаивать что-то потенциально вредное, при этом ничего не объясняя.
— Ты знаешь, что было в этом письме? — прямо спросил Габриэль.
Эмили покачала головой. Похоже, не врала: между бровей у неё залегла глубокая печальная морщинка.
— Нет. Эта девочка общалась с Адрианом, я в их переписку не влезаю.
После этого мир остановился.
«Как обычно.»
«С любовью, Б!»
И сердечко в конце.
Письмо предназначалось его сыну.
Никогда ещё Габриэль не был так близок к тому, чтобы ударить собственную жену. Эмили он обожал до умопомрачения, но в этот момент его древним инстинктам она казалась опасностью для горячо любимого ребёнка — для Адриана. И её надо было изолировать.
Её надо было просто убрать от него!
Чтобы не сделать ничего непоправимого, Габриэль отошёл на несколько шагов. Кулаки у него сжимались и разжимались, но выхода для злости не было — и она варилась внутри, перегнивая во что-то очень дрянное.
— Так было надо, — сказала Эмили, продолжая хмуриться. — Понимаешь, есть вещи…
— …которые ты мне не можешь объяснить.
Это было обычной отговоркой для неё. Когда Эмили уезжала в Тибет для каких-то раскопок и изысканий, Габриэль принимал эту отговорку. И когда она пропадала на несколько часов — не измена, что вы, он был уверен. Просто она не могла объяснить. И когда она разговаривала с каким-то странным китайским старикашкой — тоже. И даже когда она могла встать посреди ночи из супружеской постели, чтобы вернуться только под утро.
Габриэль, на самом деле, много чего терпел и прощал.
Но теперь дело касалось не только его; не только их отношений. Дело касалось Адриана.
— Либо ты мне всё объясняешь…
— Послушай, это!..
— Ты послушай. Либо ты мне всё объясняешь, либо ты можешь выметаться из этого дома. Ребёнка ты больше не увидишь, да и меня тоже — разве что только на разводе. После этого ты можешь уезжать в Китай, отправляться в Тибет с кучей китайцев, общаться с кем угодно, делать что угодно. Нам с Адрианом это уже будет неважно.
Эмили открывала и закрывала рот, не в силах выдавить из себя хоть что-то. Маленькая красивая рыбка, выброшенная на берег.
— Адриан мой сын, — прошептала она. — Ты не посмеешь…
— Только ты об этом забыла, видимо. И, нет, Эмили: я посмею. Он поплачет пару месяцев, возможно, возненавидит меня за разлуку с тобой — пусть. По крайней мере я буду уверен, что мой сын не сойдёт с ума из-за очередного письма от сумасшедшей фанатки или кто там был.
— Да что не так с этими письмами?!
Габриэль поджал губы. То, что Эмили даже не знала о внутреннем содержании писем, с одной стороны, говорило «за» неё. С другой же… какой же безответственной матерью она себя показала, когда не стала проверять содержание корреспонденции восьмилетнего ребёнка!
Какие вообще могут быть причины для подобного попустительства?!
Габриэль не просто так ограничил все контакты Адриана с общественностью. Несмотря на юный возраст, его сын оказался прекрасной моделью, и его популярность выросла за какие-то полгода до небывалых высот. Особенно востребован Адриан был в странах Востока, где на его ангельскую внешность едва ли не молились.
У Адриана было много фанатов, и каждый третий хотел бы прикоснуться к кумиру. Естественно, всё это делалось через письма, потому что других контактов Габриэль не оставлял. Большая часть корреспонденции фильтровалась ещё на почте по особому распоряжению месье Агреста; остаток разбирал сам Габриэль. И, как оказалось, его жена, которая тайком относила странные послания от Б. Чэн Адриану.
«Как обычно.»
Габриэль сел на кровать и развязал шейный платок.