— Знаю. Учительница. Беленькая такая.
— Если Ваня выживет, — сказал я, — это из-за нее.
Я не стал ему разъяснять, почему из-за нее. Шустов смотрел на меня с состраданием, он, наверно, решил, что я заговариваюсь. Но я-то знал, что, если б не она, было бы еще хуже. Значит, это ее пальто было там, в приемном покое, синее с черными опалинами...
Утром я долго бреюсь, долго моюсь, долго курю дома. Я совершенно разбит, у меня гудит голова, и эти несколько часов сна так и не принесли облегчения.
Надо звонить в город, в госпиталь, а мне страшно звонить. Я иду на заставу и стараюсь идти медленно, чтобы оттянуть этот момент. Утро еще раннее, солнце только выкатилось — может, еще рано звонить? Хотя вовсе не рано — там есть дежурный врач, он должен знать... Мне трудно признаться самому себе, что звонить страшно.
Дежурный встречает меня на крыльце.
— Товарищ капитан, вас тут ждут.
— Кто ждет?
— Механик из Комсомольского. Мы его знаем, он выступал у нас в прошлом году.
Какой механик, зачем мне этот механик? И Комсомольское у нас в тылу, километрах в двадцати.
— Он всю ночь шел пешком.
— Погодите. Зачем он пришел?
Дежурный мнется, пропуская меня, и говорит почему-то шепотом:
— А вы сами поглядите.
Я вхожу в канцелярию. На диване сидит и спит человек. Скрипит дверь, он просыпается и медленно поворачивается ко мне. У него не лицо, а неподвижная маска. Кожа перекручена сине-красными жгутами, стянута в узлы, и только глаза живут на этом мертвом лице.
— Здравия желаю, товарищ капитан.
Он протягивает мне руку, и рука у него тоже словно бы неживая. На его пиджаке два ордена — Славы и Отечественной войны.
— Пожар тут в Каменке был...
— Да.
— Я слышал, солдат обгорел сильно?
— Откуда вы это узнали?
— Нынче новость на месте не лежит. Телефоны есть.
Он говорит сиплым голосом, слова будто вырываются у него из горла, из-под воротничка клетчатой рубашки.
— Дело у меня к вам, товарищ капитан. Говорят, тем, кто обгорел, кожа для пересадки нужна от обгорелых. А я в сорок четвертом в танке горел. Вы бы позвонили, товарищ капитан, узнали. Может, солдату кожа нужна, так я в город тогда пойду.
Я поднимаю трубку. Госпиталь отвечает сразу: «Егорова уже нет».
— Как нет? — холодея, кричу я.
— Перевезли в Ленинград. Состояние пока тяжелое. Его брат пошел к вам, на заставу.
Холод отпускает меня.
— Как он? — спрашиваю я.
— Вам же сказано, состояние пока тяжелое. Думаем, выживет.