АПРЕЛЬ 1945, ПЛАЦДАРМ ЭРЛЕНГОФ, БРАНДЕНБУРГ, ГЕРМАНИЯ
В то, что это конец, Сашко Кулик поверить не мог. Умом понимал, но принять отказывался. Сначала все шло вроде успешно, их рота ворвалась в советские траншеи, пошла зверская рукопашная, сопровождаемая с обеих сторон отборным русским матом, дрались обе стороны отчаянно, понимая, что пощады не будет ни тем, ни другим. Одолеть красных они, конечно, смогли, были намного злее от отчаяния, да вот только надолго ли одолели-то? С высокого противоположного берега Одера по позициям, занятым теперь власовцами, наверняка готовилась открыть огонь армейская артиллерия, и ежу понятно было, что отошедшие ко второй линии траншей советские части через какое-то время перегруппируются и вышибут их отсюда в два счета. Первый успех ничего не решал, слишком уж не равны были силы. Так что это был конец, и был этот конец близок. Даже очень близок. Надо было что-то придумать. Помирать Сашко совсем не хотел.
Кулик поправил уродливую, но удобную немецкую каску, подмигнул соседу, ефрейтору Горбунову:
— Не ссы, Горбун, прорвемся. Сейчас остальные подтянутся и двинем на красноперых, пощекочем им там, где не надо.
Горбунов сглотнул и кивнул, типа, поверил. Никакие остальные подойти, конечно не могли. Часть власовцев лежала на подступах к позициям, часть орала от боли, пытаясь уползти по застывшей апрельской земле к своим, и только они — то, что осталось от роты — тихо дрожали в окопах от страха и холода. А осталось их человек 30, не больше. И после артподготовки не останется вообще никого: тех, кто выживет — добьют русские. По привычке Сашко называл их «русскими», хотя сам-то кто был? И снова усмехнулся: войдут как на учениях. Спасаться нужно, а как?
Назад ползти было нельзя: ротный Золотарев, что лежал метрах в пятнадцати слева, тревожно глядя в бинокль на тот берег Одера, нрава был крутого, мог сгоряча и собственной рукой пристрелить без всякого трибунала. Были случаи. Сдаваться тоже хрен сдашься: НКВД быстро все раскопает: и про его художества в охранном полку, и про лагерь, и про службу в Русской освободительной армии, пропади она пропадом. Это если будут разбираться. А скорее всего ничего они выяснять не будут, шлепнут на месте, да и дело с концом. Зачем разбираться-то? Предатель он и есть предатель. И за его расстрел по законам военного времени никому ничего не будет. Так что же делать, а, Сашко Кулик? Куда тебе теперь деваться?
И все равно это не конец. Сашку Кулика так просто не возьмешь. Три с половиной года выживал и сейчас выживет. Должен быть какой-то выход. Не может не быть. Он переместился чуть в сторону, как бы меняя позицию, но так, чтобы Горбун его видеть не мог. Проклюнулся в мозгу один вариант, можно попробовать…
На рассвете оно и началось, долбануло так, что показалось, будто оглох навсегда. Видел как взлетали комья мерзлой весенней грязи, как подбрасывало вверх при прямом попадании солдатиков в серых шинельках, падавших обратно на землю уже мертвыми, и ничего не слышал, как в немом кино. Даже не чувствовал, как по щекам из ушей течет что-то теплое, быстро остывая. Вгляделся в дымный передовой край, сам себе скомандовал: вот сейчас, сейчас, надо прямо сейчас. Заставил тело вылезти из казавшегося спасительным окопа, прополз несколько метров и рухнул в еще теплую воронку от снаряда. Говорят, два раза в одно место не падает. Но это так говорят, а как там на самом деле, кто знает.
Пока громыхало и бухало — хорошо, что слух отбило, ничего, слух вернется, даже хорошо — не так страшно — выглянул, нахлобучив каску пониже, по самые глаза, и сразу нашел, что искал: метрах в пяти от воронки лежал труп советского солдатика, вчера застреленного. Может им же и застреленного, хотя какая разница? Опять превозмог себя — двум смертям не бывать! — вылез из воронки, прополз эти пять метров, припадая к земле при каждом разрыве, умоляя, чтобы не кончался этот жуткий обстрел, пока он все не сделает! Господи, ну что тебе стоит?! Пять минут, нет, десять минут, и чтобы не задело! Или пусть заденет, но легко. Да даже не легко, черт с ним, но чтобы успеть.
Стянул мертвого солдатика в воронку, торопливо сорвал с себя проклятую униформу, слава богу, хоть белье русское, не кальсоны немецкие. Натянул грязную окровавленную гимнастерку убитого, нахлобучил разваленную как тюбетейка пилотку, влез в уродские эти галифе, хоть бы сапоги подошли! Тесноваты, но ладно, налезли же. С трудом вдел начавшее коченеть тело в немецкий китель, бриджи, шинель, непослушными пальцами застегнул на нем пуговицы. Сверху сыпались комья земли, значит артобстрел еще шел. Ну и славно.
Закончил — уф! Вроде получилось. Вытащил документы мертвого спасителя. Старший сержант, командир отделения в понтонно-мостовом батальоне инженерно-саперной бригады. Сапер, значит. Как тебя зовут, брат? Ну, спасибо, понтонер Семен Серебров, пусть земля тебе будет пухом, хоть теперь ты и пехотинец Александр Кулик, но на небесах разберутся, кто там кому и кем приходится. А сейчас прощай.
На следующий день, когда войска 33 армии 2 Белорусского фронта окончательно выбили с позиций 1 дивизию РОА и двинулись на Франкфурт, обходя Берлин с юга, санитары подобрали оглохшего, контуженного понтонера, который только мычал и ничего толком сказать не мог. Парня отправили в тыл, в госпиталь.
— Главное, что живой, — сказал хирург Коган, осмотрев старшего сержанта Сереброва. — Оправится. На них все как на собаке заживает. И слух вернется, и речь. Заикаться, правда, может будет, но это не страшно. Молодость, что вы хотите.
— Симпатичный, — равнодушно сказала операционная сестра Марфа. Для нее все выжившие были симпатичными.
ИЮЛЬ 1958, ВСЕМИРНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ МОЛОДЕЖИ И СТУДЕНТОВ, МОСКВА
Добирались они неожиданно трудно. Сначала долго плыли на корабле из Хайфы, потом медленно тащились по Болгарии и Румынии, затем их непонятно зачем несколько дней продержали на границе с Молдавией, отцепив вагоны с израильтянами и загнав их на дальние пути.
Ашер тем не менее был в прекрасном настроении, смеялся: «Вот так вот русские устраивают международные фестивали!» Его не волновали ни сумасшедшие цены на еду (специально для израильтян — десять долларов за скромный обед в ресторане, это где ж такое видано!), ни отсутствие горячей, а иногда и холодной воды, ни враждебно-настороженное отношение властей. Иногда к их вагонам робко пробирались местные евреи, рассматривали невиданных соплеменников: громогласных, смешливых, крепких, не боящихся ни властей, ни кого бы то ни было. Уверенные до наглости ребята и девушки вызывали у местных если не оторопь, то удивление.
Когда их поезд погнали наконец малой скоростью в Москву, Лея всматривалась в окружающие пейзажи, пытаясь пробудить хоть какие-то воспоминания детства — и ничего. Заграница себе и заграница. Может, в Белоруссии было бы иначе, хотя какая разница, собственно, Украина, Молдавия, Белоруссия? Ей было немножко страшно и очень хотелось домой, в кибуц. Дома — мама, которой вот-вот рожать, папа, брат, она бы приходила из армии в конце недели в отпуск, усталая, но гордая, вся семья вокруг нее скакала бы, Ривка бы бежала на кухню за ее любимыми шницелями, а папа — в кибуцный магазин за вкусненьким, потом Хагай давал бы ей кататься на разных машинах, можно было поехать купаться на Кинерет, рухнуть в холодную воду озера — и лежать, лежать, лежать. А не трястись незнамо куда, нарушая законы сразу двух стран. Не кончится это добром, ох, не кончится!
Вообще, чем дальше, тем все меньше нравилась ей идея отправиться в Россию, хотя «представителю серьезной организации» каким-то чудом удалось включить их обоих в состав государственной делегации на VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Надо сказать, ему удалось вообще невозможное: отозвать Лею из армии, где она только-только закончила курс молодого бойца. Причем, командир заверил, что эта «командировка» пойдет в зачет срока службы. Чудеса! Видно и правда, возможности у этой организации были серьезные. Только вот что будет дальше? Как она согласилась на такую авантюру? Но если честно, в глубине души девушка была уверена, что ничего с ней конечно не случится. Просто не может случиться. Везде есть посольства, консульства, везде есть евреи, наконец, так что может случиться с гражданкой суверенного государства, молодой и здоровой? Иногда она про себя добавляла «и симпатичной», хотя в этом была и не очень уверена.
— Как твой русский язык? — спрашивал Лею Ашер еще до отъезда, она пожимала плечами:
— Никак, мне четыре года было. Я и говорить-то толком не могла, не то, что читать. Борька тот был способный очень, он уже в пять лет читал, а я мало что помню.
— Ну не страшно, — смеялся Ашер. — Будем бороться с твоим чудовищным акцентом и выдавать за уроженку Прибалтики. Ты кем хочешь быть — эстонкой или латышкой?
Лея отмахивалась от него, но пыталась вспоминать забытые русские слова и выражения. Что-то всплывало в памяти после неимоверных усилий, но приходилось сначала подбирать эквивалент на иврите, а потом переводить на русский, это было утомительно очень.
— А с английским все в порядке? — не унимался Ашер.
— Конечно, я же еще при мандате приехала!
— О, да, ты же была взрослая леди пяти лет! — хохотал израильтянин.
Лея никак не могла решить, обижаться на него или нет, но, вроде, все это было невинно, так что черт с ним, с балагуром. Во всяком случае, с ним хотя бы не скучно. И вообще, если бы не уродливый шрам, он был бы даже привлекательным. Наглый, правда, неимоверно, даже для израильтянина, которые во всем мире славятся бесцеремонностью и нахальством. Лея и сама за словом в карман не лезла, но с ним как-то терялась, иногда после дружеской пикировки находила остроумный и резкий ответ на его шуточки, но какое это имело значение, потом-то? Зато чувствовала себя с ним в безопасности: он решал все проблемы, всегда находил выход из трудной ситуации, и все это с веселыми огоньками в темных зеленых глазах. В общем, с Ашером ей было и комфортно, и некомфортно. Так тоже бывает.
В Москве их поселили в общежитии сельхозакадемии где-то на задворках. По пути удалось немного рассмотреть город, поразивший размерами и размахом. Такого она еще не видела и даже не представляла, что такое бывает. Недаром Советский Союз называли империей, это был действительно имперский город, чем-то вызывавший восторг, чем-то подавлявший, то ли своей мощью, то ли высотой и суровой красотой зданий. Ашер сразу после заселения куда-то исчез, пропал на пару часов, в течение которых Лея не могла найти себе места. А вдруг он больше не вернется? А вдруг всесильный КГБ его схватил? Правда, не очень было понятно, за что его можно было арестовать, за какую такую провинность, но кого и когда интересовали такие мелочи. Как тут говорится? «Был бы человек, а статья найдется», Ашер предупреждал. И если его арестуют — ей-то что делать? Так что когда Ашер вернулся, она даже обрадовалась. Слава богу.
Появился он, правда, не один, а в сопровождении молодого человека и девушки. Леин паспорт отобрал, отдал девушке, а ей взамен сунул другой, незнакомый.
— И что я потом в Израиле буду делать без паспорта? — возмутилась Лея. Паспорт ей нравился, там была очень удачная ее фотография.