ОКТЯБРЬ 1958, ПОДОЛЬСК, МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, АРХИВ МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР
— Попали мы с тобой, брат Борис, как кур в ощип с этим Куликом! Неуловимый он какой-то!
Капитан госбезопасности Смирнов тер сжатой ладонью подбородок, как всегда делал в минуты глубокой задумчивости, и прихлебывал чай из тонкого «маленковского» стакана с тремя красными ободками, вставленного в мельхиоровый подстаканник с васнецовскими богатырями.
Борис пил чай из стакана попроще, граненого. Но тоже вкусно: заварки в буфете ведомственной гостиницы не жалели, слава богу. Маленькое неприметное здание без вывески на московских бульварах, дореволюционной постройки, внутри оказалось похожим на все комитетские учреждения сразу: стены выложены деревянным шпоном, на полу красные дорожки с зелеными кромками, на стенах картины в рамах сусальной позолоты. Зато комнаты были удобными. Жили они со Смирновым в одном номере, в котором был даже умывальник. Туалет и душ, как водится, в конце коридора, но после трех лет казарменного житься Борису это неудобством не казалось, дело привычное.
Вот уже больше года он числился штатным сотрудником УКГБ по Свердловской области, бесконечно просматривал со Смирновым фотографии, вырезки, газетные перепечатки, микрофильмы. Одно за другим мелькали лица, в которые он вглядывался, пытаясь найти сходство с тем Сашко, которого запомнил на всю жизнь, хоть и видел его 14 лет назад и всего несколько раз, запомнить-то он его запомнил, но как-то все не складывалось. Поражало: это ж сколько власовцев и полицаев еще нужно было найти, сколько их спокойно жило себе на просторах огромного Советского Союза, ускользнув от правосудия! Нет, говорил он себе, Николай Евгеньевич и его коллеги делают большое нужное дело, гордиться надо, что он участвует в нем, что в поимку предателей родины вложена частица и его труда, но не оставляло тщательное скрываемое чувство, что делает он все же что-то не вполне порядочное. Почему — непонятно. Но было такое чувство.
Скажем, с Сашко Куликом все понятно: был он редкостной сволочью, и только по какой-то счастливой случайности сам Борис, и как теперь выяснилось, и Лейка, смогли выжить, ускользнуть от него. А если бы нет? Об этом даже думать не хотелось, так было страшно. Борис помнил, как Сашко входил в их детский барак, весь такой в скрипучих ремнях, сапогах, немилосердно вонявших дегтем, в уродской шапочке с козырьком — и с вечной глумливой улыбочкой. Как сжималось все внутри, когда он обводил взглядом ребятишек на нарах, выискивая очередную жертву, чтобы увести в медицинский пункт, откуда никогда и никто не возвращался. Как бог Борьку миловал? В рубашке родился, видимо.
Но ведь был там и другой охранник, пожилой дядька… Хотя, что значит «пожилой»? Таким казался, а лет ему было 40, наверное, может больше, может, меньше. В том возрасте все казались старыми. Вот он иногда подкидывал в их барак хлеба, однажды даже луковицу кинул, сала принес немного, это было спасение. Они тогда, конечно, передрались из-за этого сала, самые сильные отобрали его у самых слабых, так уж повелось в мальчишеских компаниях, но что-то же заставляло этого дядьку жалеть несчастных парнишек? Может этот полицай был не таким уж плохим человеком, и сейчас где-нибудь работает себе в колхозе каком-нибудь, старательно стирая из памяти все то, что было 14 лет назад, и каждый день покрываясь по'том от ужаса, что его найдут, припомнят эту треклятую службу и поставят к стенке. Надо ли было его отыскивать или надо было плюнуть и дать ему спокойно дожить, сколько ему там осталось? Не знаю, спорил сам с собой бывший узник, не знаю, про него — ничего не знаю. Знаю про Сашко. Этот точно жить не должен.
Сашко был смерть, и смерть входила с улыбкой. В девять лет представить себе смерть невозможно, но в 23 — вполне. Смерть была зримой, виделась улыбочкой начальника охраны, которому — сколько лет тогда было? Да столько же, сколько Борису сейчас, года 23–24, наверное. То есть, вот в этом вот сегодняшнем состоянии демобилизованный сержант Советской армии смог бы выбрать из кучи грязных детей кого-то одного и вести дрожащего мокрого ребенка на смерть? Нет, отвечал Борис сам себе. Я бы не смог. А он мог. Значит ради справедливости его надо было найти и уничтожить.
— Давай подобьем бабки, — продолжал тем временем Николай Евгеньевич, прихлебывая огненный чаек из тонкого стакана. — Мы с тобой уже год добиваемся от архива министерства обороны разрешения просмотреть дела тех красноармейцев, кто пропал без вести — не убит был, а без вести пропал! — в боях на Одере, в частности — на плацдарме Эрленгоф в апреле 45-го. Почему именно там? Да потому что по нашим данным на этом плацдарме было найдено тело предателя родины Кулика Александра Ивановича, 1921 года рождения, командира отделения власовской армии, а до того — начальника полицейского участка, в сферу которого входило как гетто, так и концлагерь Красный Берег, где находилась твоя сестра Фаерман Лея Наумовна, 1939 года рождения. Военным трибуналом Юго-Западного фронта еще в 1941 году за измену родине — добровольную сдачу врагу — Кулик АИ был приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Заочно. Кроме того, в марте 1945 года, согласно Указа Президиума Верховного Совета СССР № 39 от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников родины из числа советских граждан и для их пособников» Кулик А. И. был вторично приговорен к смертной казни, на этот раз — через повешение, за пособничество врагу, участие в убийствах и пытках советских граждан. Так? Так. Но мы с тобой в гибель Кулика в Бранденбурге не верим, да ведь?
Борис кивнул. Он уже привык к тому, что Смирнов рассуждал в стиле католического катехизиса, сам себе задавая вопросы и сам же на них отвечая. Так было легче выстраивать логическую цепочку.
Все это они проговаривали бесчисленное количество раз, но Смирнов любил снова и снова начинать с самого начала. Поэтому Борис кивал в ответ на каждый упоминаемый факт.
— Официально считается, что Кулик был убит при артобстреле плацдарма, после чего дела были закрыты и сданы в архив. При этом, как ты сам видел, фотография Кулика совершенно не совпадает с реальным образом этого гада. Конечно, если верить тебе! — И Смирнов захохотал, радуясь удачной шутке, каждый раз повторяемой при выстраивании логической цепочки. Борис уже и не обижался. — Но тут вот какая закавыка… Личное дело Кулика, к счастью для его владельца, сгорело ли, пропало ли другим каким образом при разгроме Западного фронта в июле 41-го. И ничего о довоенной его жизни мы не знаем, ни одной довоенной карточки не имеем. Так что единственная наша надежда — Фаерман Борис Наумович, он же Огнев Борис Ильич, 1935 года рождения. Ладно-ладно, не обижайся!
Борис и не думал обижаться.
— Еще одна робкая надежда — Фаерман Лея Наумовна. И знаешь почему? — Борис согласно кивнул, но Смирнов все равно продолжил. — Потому что еврейская разведка тоже охотится за этим Куликом, это к гадалке не ходи. И вряд ли это официальный Мосад — те в основном по Латинской Америке работают, эсэсовцев отлавливают. А вот таких скотов ловит тайная организация «Некам'а». Месть по-ихнему. Они и не от государства работают, так что к Израилю претензий у властей других стран быть не может — частный бизнес! Мало ли что граждане творят! И к тому же ловят нацистов бывшие узники лагерей, а те, сам понимаешь, не для публичного суда ловят, как это делает Мосад. Если получится — прямо на месте прибьют и на том закончат. Вот такие дела. Иногда просто прибьют, а иногда так оригинально, что любо-дорого посмотреть. Это они умеют! — и Смирнов довольно расхохотался.
— А Лейка тут при чем? — в очередной раз задал сакраментальный вопрос Борис.
— А при том, сержант Огнев, что она — второй человек в этом мире, который близко и часто видел Сашко Кулика и может опознать его, хоть и малая была совсем.
Логично, подумал Борис. Вот они, брат и сестра Фаерман, охотятся за убийцей своих родителей, убийцей доброй спасительницы тети Веры, да и еще тысяч граждан, виноватых только в том, что они были евреями или евреям помогали. Охотятся с двух сторон, ведут охоту из двух таких разных государств, связанных одной целью. Интересно, кто первым выйдет на след Сашко? И сможет ли Борис смотреть на него? Вернее, сможет ли Сашко посмотреть на них с Лейкой, узнает ли, поймет ли, что его теперь ждет. Интересно, а сам-то он Лейку узнает сейчас? Она же совсем взрослая и жила все это время в совсем другом мире.
— Есть у меня одна интересная информация, — продолжал Смирнов, потягивая чаек и полистывая бумаги, лежащие у него на столе. — «Ого, что-то новенькое», — встрепенулся Борис. — Наш человек на Ближнем Востоке по моей просьбе… Ну, не по моей, а тех, кто повыше, и сильно повыше, проверил, где же находится Лия Наумовна. Так вот, Боречка, нету никакой больше Леи Наумовны Фаерман.
— Как нету, — похолодел Борис. — Она что…
— Да нет, — поморщился кгбшник. — С ума сошел?! Ее как и тебя усыновили, то есть, удочерили. Когда ее нелегально переправили в Палестину, то отправили в кибуц Эйн-Барух, где ее и приняла семья Бен-Цур. Так что теперь есть брат и сестра Борис Огнев и Лея Бен-Цур. Смешно, да?
Ничего смешного в этом, конечно, не было. Но новость была важная.
— А знаешь, сержант, что самое интересное? Что Лея Бен-Цур таинственным образом исчезла из государства Израиль, вот что. Закончила в их армии курс молодого бойца, или как он там у евреев называется, и исчезла. Но даже не это самое интересное. А то, что армия ее как-то очень вяло ищет, можно сказать, и не ищет вообще. Что для них очень странно. В их ЦАХАЛе каждый человек на счету, а тут пропадает боец, хоть и девка, но армейская единица — и хоть бы хны. А знаешь почему, брат Борис?
— Почему? — спросил Борис, хотя ответ предполагал, просто, чтобы подыграть.
— Да потому что она с их спецами ищет того же Кулика, что и мы, вот почему! — и довольный Смирнов откинулся на спинку кресла. — И находится сейчас на территории Советского Союза, думается мне. Даже где-то недалеко от нас. Поэтому задача наша раздваивается: продолжаем поиск преступника Кулика и смотрим в оба, пытаясь выяснить, не опередила ли нас еврейская разведка, не вышли ли они на Сашко раньше нас, нет ли у них информации, которая нам поможет. Потому что мы просто обязаны быть первыми.
— Ну и как мы это будем определять?
— А вот тут-то и надо проявить армейскую смекалку, соединенную с еврейской хитростью. Зря тебе что ли Комитет зарплату платит? Работайте, Борис Ильич, работайте, думайте, сопоставляйте, делайте выводы.
На проходной в подольском архиве долго и придирчиво проверяли их документы, внимательно изучали официальный запрос УКГБ в МО СССР, долго водя пальцем по списку приглашенных, искали их фамилии и, наконец, разрешили пройти через вертушку, которая опасно крутилась в районе мошонки.
И была судьба к двум поисковикам благосклонна. Через совсем небольшой промежуток времени, изучая заказанные документы, Николай Евгеньевич Смирнов радостно воскликнул:
— Смотри, Борька! — и протянул ему пожелтевший лист бумаги, где были отмечены фамилии и звания тех, кто пропал без вести в боях за бранденбургский плацдарм Эрленгоф. Их было пятеро: рядовой стрелок Иван Трифонович Калюжный, 1902 г.р., ефрейтор-артиллерист Степан Игнатьевич Задонов, 1892 г.р., рядовой Александр Андреевич Гурьев, 1925 г.р., сержант Зиятулла Бильятдинов, 1915 г.р., и старший сержант Семен Алексеевич Серебров, 1921 г.р.
— Ну, Борис Ильич, как ты думаешь, кто из них наш «герой»? — весело поинтересовался старший лейтенант Смирнов. Борис ухмыльнулся.