— Нету шанса, — вздохнул хирург. — Вы делайте, что хотите, а я иду сдаваться. Лучше умереть от пули, чем утонуть в говне.
Хирург и умер от пули: его застрелили сразу же, как только он вылез через окно подвала. Хороший он был врач, знающий. К нему даже партизаны своих раненых в гетто притаскивали. Им выправляли документы, что они евреи, и ставили на ноги. Потом отправляли обратно в отряд. «Когда бы еще русские себя добровольно за евреев выдавали, — смеялся он. — Ну хоть такое чудо под конец жизни увидел, уже умирать не жалко!»
Немцы и украинцы обложили здание госпиталя, но штурмовать пока опасались, знали, что нарвутся на ожесточенное сопротивление тех, кому нечего было терять. Лезть под пули никому не хотелось. Поэтому терпеливо ждали огнеметчиков, караулили повстанцев, как зверь добычу, и тут же пристреливали тех, кто показывался снаружи. Ну что ж, сравнительно легкая смерть. Но это смерть слабых, сказала Ханка.
— Идем на прорыв, — объявила девушка. — Врачи говорят — спуск в каналы в здании морга напротив. Так что или останемся на дороге к моргу, или сами попадем в морг, или спасемся!
Яцек показал ей большой палец: хорошо сказала, командир! Один патрон из обоймы, желтый с серой свинцовой пулей, он вынул из патронника и спрятал в карман. Четыре оставшихся предназначались для четырех врагов. Для того, чтобы застрелиться, лучше всего подошел бы дядин Вальтер, но Вальтер вместе с дядей сгорел в развалинах лавки, когда эсэсовцы выжигали защитников огнеметами. Ханка права: нечего дожидаться, когда и сюда подтянутся огнеметчики.
«Четыре пули — четыре немца, четыре пули — четыре немца», — бесконечно повторял про себя Яцек, готовясь к рывку и не сводя глаз с Ханки, готовящейся подать сигнал.
— Кади'ма! («вперед!») — завопила девушка почему-то на иврите, и группа ринулась к выходу.
Ханка выскочила первой, первой ее и убили: она как бы споткнулась, диковинно подпрыгнула, развернувшись в воздухе, и рухнула на мостовую. За ней упали еще несколько человек, но Яцек успел преодолеть эти десять метров и рыбкой, как в бассейне, влетел в дверь морга, перевернулся через голову, встал на четвереньки и побежал к мертвецкой, откуда он знал, есть выход в канал, хирург сказал перед смертью. «Не оборачиваться! Не оборачиваться!» — твердил он себе. Да он бы и не обернулся. Зачем? Посмотреть на то, как бьется в агонии Ханка? Вперед, только вперед, кадима!
Обдирая руки, не успевая хвататься за скобы, ведущие вниз, рухнул в колодец, плюхнулся в жидкую грязь, задохнувшись от невыносимой вони. «Весь в говне, повернись ко мне!», — вспомнилась мамина поговорка, когда она перепеленывала его младшего брата. Нет больше ни мамы, ни младшего брата Хилика. Ни папы нет, ни старшего Юзика. Ни доброго зэйде, ни ласковой бобэ. Ни дяди Фроима, ни тети Розы. Да и из ребят не осталось никого, он в одиночестве бредет по канализации, все легли на подступах к моргу, прикрыв собой его, единственного оставшегося в живых. Так что есть только Яцек, медленно погружающийся в жижу, созданную соплеменниками, есть винтовка, которая вряд ли теперь будет полезной, потому что все ее детали и механизмы забиты дерьмом, есть патрон, медленно пропитывающийся продуктами жизнедеятельности, а больше в этой жизни нет ничего. Только слабая надежда, что где-то впереди есть река Бяла с чистой водой, с холодной водой, с прозрачной водой, которая смоет все это дерьмо навсегда, что на пути к этой прекрасной воде он не ослепнет от испарений, его не искусают и не сожрут крысы, носящиеся как угорелые по склизким стенам канала, что он не захлебнется в этой гадкой жиже, мерзкой жиже, спасительной жиже, единственной его надежде.
Страшно саднила щека, просто разламывалась от боли верхняя челюсть, и только рухнув, наконец, в воду реки, он почувствовал, что по щеке течет не дерьмо, а кровь. Видно зацепило при прорыве. Он потрогал скулу и чуть не потерял сознание от боли. Капитально, видно, чиркнуло. Ерунда, красавцем он никогда не был, а это заживет, шрам останется, так даже хорошо. Лишь бы заражения не было от этого дерьма вокруг. Теперь надо найти партизан. Хорошо бы не наткнуться на поляков из Крайовой, потому что тогда ему конец. Обидно будет.
Ровно через год в Белосток пришли красные. Еврейский партизанский отряд «Кадима» советские разоружили, пожали руки, пообещали поставить памятник мужественным борцам сопротивления и выдать каждому по медали. Памятник поставили, медалей не выдали. Тех, кто постарше, призвали в армию. Яцека отправили на все четыре стороны. Но он больше не хотел жить в Польше — зачем? Чтобы его теперь после немцев поляки кинулись убивать? Не надо, слышал он про такие истории.
Правдами и неправдами добрался до ребят-сионистов, по своим каналам отправлявших евреев в Палестину. Тоже надо было рискнуть: англичане не очень жаловали тайную репатриацию, тех кого отлавливали, чуть ли не назад отправляли, а этого ему совсем не хотелось. Но обошлось. Попал в один из северных кибуцев практически без приключений. Так, по мелочи, типа дрейфа со сломанным дизелем посреди Черного моря, да турецкого пограничного катера, сутки продержавшего их в море Мраморном. Но это семечки по сравнению со всем остальным. Все равно ж добрались до Эрец Исроэл.[8]
Хмурый кибуцник, поинтересовался его именем.
— Ашер. Ашер Зингер, — ответил. Яцеком он больше быть не желал.
Долго хранил Яцек, то есть, уже Ашер, желтый патрон как талисман. Потратил его только в 1948, при атаке на Лод, вогнал в патронник точно такого же Маузера, как и в Белостоке: а вот хрен вам, это ваша смерть, не моя. И этим патроном с расстояния метров в 400 снял иорданского офицера, поклявшись, что теперь всю жизнь, пока есть силы, будет убивать тех, кто убивал евреев. Когда не будет сил — будет их зубами грызть.
НЕКАМА
Но к его величайшему изумлению, здесь, в еврейском государстве, начало твориться что-то странное. В августе 1951-го Моше Почича, заместителя начальника еврейской полиции в гетто Островиц в Польше, обнаружили в Тель-Авиве, где он работал… государственным служащим. Ашер представить не мог, как такое возможно. Слишком хорошо он знал, что творили еврейские полицейские со своими соплеменниками, чтобы переварить — один из них служит теперь государству Израиль, как ни в чем не бывало. Получается, ничего невозможного нет. Почича бывшие обитатели гетто узнавали на улице, кричали: «Позор!», но по улицам Израиля свободно продолжал ходить тот, кто выдавал евреев гестапо, а одну женщину по слухам даже собственноручно похоронил живьем. Судьи оправдали Почича за недостаточностью улик. Улик им было недостаточно, понимаешь.
Женщина, выжившая в Биркенау, гуляла по улице Нахалат Биньямин в Тель-Авиве и решила полакомиться мороженым. А там в продавщице с ужасом узнала капо Эльзу Транк, старшую барака. Эльзу арестовали. Но суд учел — учел, понимаете! — что Транк точно так же, как и другие, отбывала заключение в лагере смерти, и вообще, была тогда глупой двадцатилетней девушкой, выживавшей, как и остальные. Так что получила она всего восемь месяцев тюрьмы. Восемь месяцев за то, что отправляла избитых ей евреек на смерть! Ашер долго приходил в себя, прочитав об этом. Уж он-то понимал, что скрывалось за сухими строками: «капо женского барака».
Яков Хонигман — так тот вообще служил капо в трех различных лагерях, за малейшую провинность избивал братьев-евреев железной дубинкой, а получил всего семь с половиной лет, да и этот срок был снижен. И даже страшный Ихезкиель Ингстер, старший по блоку в лагере Гросс-Розен, приговоренный к смертной казни, был помилован Верховным судом Израиля. И все они были евреями, и все они с полным правом нашли свое убежище в Израиле. Ну вот как? Как?!
Ашер не мог поверить, что это происходит на его глазах в еврейском государстве, созданном для защиты евреев. Теперь выходило, что это государство защищало тех, чьи руки были обагрены кровью его соплеменников: кровью Ханки, жизнью своей спасшей его и других ребят, кровью дяди Фроима, не задумываясь орудовавшего секачом, кровью Марыси, одноклассницы, которая и еврейкой-то не была, но ее убили при попытке протащить в гетто ржавый револьвер со сломанным бойком. Кровью его родителей и братьев, кровью зэйде и бобэ. Кто за них отомстит? Ради чего он стоял по горло в дерьме, отплевываясь от отвратительной жижи? Чтобы теперь сладко жрать и спать, не думая о мести тем, кто стал виновником гибели его братьев и сестер?
Поэтому когда пришли к нему мрачного вида парни с предложением начать тайную акцию мести нацистам по всему миру, даже думать не стал, сразу согласился. Это было как раз то, что надо. Средств и сил на это не жалели, а во главе организации «Месть» («Некама») стоял Аба Ковнер, герой вильнюсского гетто, кудрявый смешной еврей, похожий на карикатурного ешиботника. Но уж кем-кем, а карикатурой Аба не был, внешний вид обманчив, это Ашер хорошо понимал. Аба Ковнер был жестким до жестокости, сильным до непримиримости и упорным, ох, каким упорным! Абу боялись немцы, боялись полицаи, боялись свои предатели. Ашер смотрел на него с восхищением, Аба стал для него и Ханкой, и Мордехаем. Свой парень, такой не предаст, на полпути не остановится. Месть! Вот, что двигало Абой. И вот, что должно было теперь двигать и Ашером, стремящимся стать таким же крутым и таким же беспощадным в достижении главной и единственной цели — мести.
Суд? Сами и вершили этот суд. Ашер Зингер, майор контрразведки, теперь гордился своим шрамом: этот шрам был последним, что многие беглецы-нацисты видели в своей жизни.
ЯНВАРЬ 1959, 42 КВАРТАЛ ЛЕСОУЧАСТКА, ИВДЕЛЬСКИЙ ГОРОДСКОЙ ОКРУГ, СЕВЕРНЫЙ УРАЛ
Конечно, можно было много петь дифирамбов Студебеккерам, но советская копия этого самого «Студера» — ЗиЛ-151 — была чем-то чудовищным. Три ведущих оси, думал Олежка «Дикий», а все равно трясет немилосердно, похоже, рессоры сломаны, и при каждом удобном случае этот драндулет норовит засесть в глубоком снегу. Дул сильный ветер, его мотало по всему кузову, где сидели туристы с новыми знакомцами, повсюду — пронизывающий холод, от которого никуда не скрыться, и вот результат — в какой-то момент у Олежки что-то сзади щелкнуло, спину пронзила острая боль — прострелило, черт возьми, перед самым походом — в спину вступило! Радикулит или миозит. Вот чего не хватало!
Бесило еще, что девчонки как ни в чем не бывало продолжают кокетничать с подозрительными незнакомцами, а Зоя откровенно оказывает внимание сразу двум ухажерам — вчерашнему пьянице и старому инструктору, которого им навязали (интересно, по чьей инициативе? Не просто же так его включили в их группу. И кто? Сам председатель турклуба! Видно, важная шишка). Этот парень — как его? Борис, кажется — только улыбался, мол, кокетничай, девочка, кокетничай, потом мои молодость и напор возьмут свое. Тьфу, глаза б не смотрели, уши б не слышали. А поход-то по сути еще и не начинался, трудный поход, высшей категории сложности! Какой уж тут кобеляж?! Собранность и готовность!
Впрочем, где-то глубоко внутри Олежка понимал, что просто ужасно ревнует Зою, для которой он только «дружок сердечный, таракан запечный». Понимал, что шансов у него, малорослого, заикающегося, не умевшего толком говорить — практически никаких… Не вышел ростом, как Гера, не краснобай, как Серебров, не остроумец как этот Борис, не ученый с блестящим будущим, как Гуся… Ну, что Серебров был не прочь закрутить роман с Зоей, было объяснимо, с ней кто только не был готов роман закрутить. А вот она-то что нашла в этом хлыще с закрученными вверх мушкетерскими усами? Ведь пошляк же, невооруженным глазом видно. И еще Борис этот… И Гуся по ней сохнет. И Гера. И только бедный О2, «Дикий», никому не нужен. Зоя его как не замечала, так и не замечает. Единственного, кто любит ее по-настоящему. «Олежка» — еще и зовут-то его чисто как «любимого внука бабушки». А ведь он столько мог бы ей дать! Каким верным мужем он был бы, ведь он, Оленин — однолюб, и надо же было ему влюбиться именно в ту, для которой он никто. Никто! Дикий чуть не плакал от этих мыслей, болела спина, приступами пульсировала на каждой колдобине, было холодно и на душе отвратительно. К тому же и задницы своей уже почти не чувствовал, отбил на ухабах. Тоже мне, гладкий зимник. Катастрофа, а не дорога. Ни черта по-человечески сделать не могут!
Но, слаба богу, всему приходит конец: грузовик затормозил у здания лесхоза, при этом от резкого торможения его повело юзом по скользкой дороге, и «зилок» чуть-чуть не врезался бортом в стенку бревенчатого сруба — видно и тормоза у машины были не в порядке, вот был бы номер, если бы их со всей силы треснуло! Достойное завершение не начавшейся поездки! Но пронесло, слава богу. Туристы посыпались через борта советского Студебеккера, сбрасывая друг другу рюкзаки, лыжи, снаряжение.
На крыльцо лесхоза вышли местные — несколько молодых русских мужиков, из них выделялся один, постарше, заросший огненно-рыжей бородой по самые глаза, сзади маячили несколько манси в традиционных малицах.
— Примете? — весело спросил Гуся Сорокин у рыжебородого, которого сразу определил как старшего.
— Ну как нет-то, — улыбнулся тот. — Вовремя приехали: у нас сегодня кино!