— А что? Это мысль, — сказал Геннадий. — Конструктивная мысль.
— Никуда мы не денемся, — сказала Лидочка.
— Никуда они не денутся, — поддержала ее Алла. — Погуляют и домой прибегут.
Геннадий вышел в коридор и глядел им вслед, пока они не вышли из дома.
На улице было тепло, цвела магнолия. «Здесь не бывает комаров, — подумала Лидочка. — Наверное, давным-давно здешние комары заключили с людьми соглашение, что не будут их кусать, а люди не будут их давить. Вот и живут…»
— Знаете, тетя Лида, — сказала Иришка, — я тут ломала голову, ломала, и у меня получается, что им нет смысла оставлять мою маму в живых. Это опасно и ничего им не дает. Узурпаторша есть, зачем пугать себя и окружающих…
— Не пугай меня.
— Ага, по тону слышу, что вы тоже так думали.
— Тебе не страшно?
— Мне страшно. За папу страшно. В самом-то деле он до сих пор маму любит. Он чудак, он не очень хороший, но придумал себе правила: я люблю Аллу, я люблю ребенка, я люблю маму… А он кого-нибудь может любить?
И тут сбоку зашуршали кусты. Иришка, взвизгнув, отпрянула. Из кустов вырвался Слава.
— Я могу любить! — сказал он театрально. — Я нечаянно подслушал страшные подозрения, которые раздирают твою душу!
— Фазер, не говори красиво, — поморщившись, сказала Иришка. — У нас с тобой мир, мы в одной лодке.
Они медленно шли к детскому парку. Лидочке было неловко. Она подслушала и подсмотрела то, чего ей видеть не хотелось.
— Завтра с утра я ставлю вопрос ребром, — сказал Слава, немного успокоившись и, видно, отнеся слова дочери на счет нервного срыва. — Или они освобождают Аллу, или я принимаю меры. Хватит. Уже больше недели она у них в плену. Я сделал все, что они требовали, элементарные договорные отношения требуют взаимных уступок, разве я не прав?
— Ты всегда прав, папочка, — мрачно сказала Иришка.
Сзади послышался частый топот.
— Ну вот, — сказал Слава. — Видишь, как они нас уже боятся.
И в самом деле за ними несся Геннадий. Бежал он красиво, широко, затормозил метрах в трех.
— А ты, Славик, как ускользнул? — спросил он. — Чтобы больше таких штучек не повторять! А то сбежишь в Лондон — где нам тебя искать?
Слава поднял палец и строго сказал:
— Завтра — вы слышите?! — завтра я поднимаю вопрос о немедленном освобождении матери моего ребенка.
— Вот завтра и поговорим, — сказал Геннадий. Он успокоился — никто из его стада в лес не сбежал.
Они вернулись в дом. Алла ждала у двери, курила на улице. Оранжевый огонек сигареты разгорался, когда она нервно затягивалась, и зловеще освещал ее лицо.
В доме было слышно, как шуршат, возятся в своей норе несчастные Кошки.
Видно, они раскладывали вещи, обреченные ждать, когда ситуация развяжется и хозяев отпустят домой.
Лидочка поднялась к себе. Ей больше не хотелось ни с кем разговаривать.
Но не тут-то было.
Через час заявилась Валентина и стала жаловаться на свои несчастья. Она рассказала Лидочке про неудачное путешествие в Хитроу, причем Лидочке все время приходилось делать поправки. Валентина не лгала, но рассказывала о бегстве со своей точки зрения. Так она все видела. Так запомнила.
— Что будет, что будет?! — повторяла она. — Скоро нас отпустят, Лидия? Ведь мы можем не пережить, честное слово. У нас здоровье никуда не годится. Они отпустят Аллочку, а? Или порешат ее?