— Наверное, нельзя, — осторожно сказала Лидочка. Конечно, надо бы поговорить с Толиком. Впрочем, деликатность — не его сильная черта.
— Вчера я говорила с нашим общим другом, непосредственной опасности для жизни нет.
— А следствие остановилось?
— Лидочка! — расстроилась Марина. — Мне кажется, что я опять вижу в тебе эту внутреннюю жестокость.
— Мне любопытно, как она объяснила судьбу портсигара.
— Наверное, этому есть разумное объяснение. Лидочка, мы обязаны верить людям.
— А ты не знаешь, — спросила Лидочка, — как там дела у Даши и ее Руслана?
— Я не поддерживаю никаких связей с тем семейством, — ответила Марина. — Да и раньше не была знакома. А почему ты сама не позвонишь?
— Как-то неловко.
— Ты меня удивляешь. То тебе безразлична судьба невинной женщины, то ты вдруг стесняешься позвонить Сережиным любовницам!
— Наверное, ты права, — согласилась Лидочка. По коридору шла статная дама из отдела художественного оформления.
— Марина Олеговна, — пропела она, — моя драгоценная! Вас просил главный художник зайти. Вы слышали о нашем происшествии?
— Ну что еще? — Марина сразу побледнела.
— Владислав Михайлович вам все расскажет, — закончила свою арию дама.
— Ты подожди, не уходи. Что еще могло случиться? — И Марина побежала по коридору, нервно выстукивая каблучками по паркету.
Сзади ее фигура казалась особенно ладной.
Лидочка пошла за ней. В соседней с кабинетом главного художника комнате была лишь Ася. Ася, конечно же, не знала, где лежит пакет со слайдами, и они проискали минут десять. Тут как раз в дверь заглянула Марина и громко прошептала:
— Господи, ты здесь! А я уж испугалась, что ты ушла.
Лидочка забрала пакет, поблагодарила Асю и вышла в коридор.
— Я готова его убить, — сказала Марина. — Постой, я закурю. Это ужасно.
— Что случилось? У тебя даже руки дрожат.
— У меня хвост дрожит, — ответила Марина. Она закурила и глубоко затянулась. Так и простояла, замерев, полминуты. Потом продолжала: — Этот Анатолий Васильевич звонил мне позавчера и опять твердил всякие глупости о литературе и о Сережином романе. Потом стал просить рукопись. Ему, видите ли, необходимо заглянуть в духовный мир писателя! Иначе он не может разгадать, кто его убил. Он, видите ли, узнает об этом из романа. Ты можешь себе представить подобную чепуху?
— Могу, — согласилась Лидочка. — Он мне об этом рассказывал.
— Тебе все шуточки. Но я ему наотрез отказала. Я заявила, что рукопись находится в работе и ее нельзя выносить из редакции. А сама на всякий случай отнесла ее домой. Пускай попробует ко мне сунуться!
— И что случилось?
— Он приехал вчера собственной персоной, заявился к главному, произвел на него впечатление. И под расписку, словно улику, утащил у художников второй экземпляр рукописи.
— Смешно, — сказала Лидочка.
— Нет, не смешно, не смешно. Ты ничего не понимаешь!
— Чего я не понимаю?
— Ему нельзя читать эту рукопись! Категорически нельзя. Рукопись такая откровенная, что дурак может сделать из нее ложные выводы. Дурак решит, что это автобиографический роман, но это неправда! А как я докажу это милицейской ищейке?