Все мы, в первую очередь родные и случайно — я, были словно присяжные, которые должны будем перед небом свидетельствовать о происшедшем.
— Я не хочу, — шептал Л. — Освободите меня!
— Милый, — Н.К. заплакала — большие тяжелые слезы скатывались по толстым мягким щекам, — не надо, давай будем жить… Мы же справлялись…
Л. отрицательно двинул головой и протянул руку к поилке.
Н.К. не смогла дать ему поилку, и дал ее Дмитрий Ильич.
Л. пил спокойно, сделал несколько глотков, но потом вдруг судорожно, отчаянно оттолкнул поилку так, что вышиб ее из руки брата — она упала на пол и раскололась, — и все мы смотрели не отрываясь, как лужица отравленного бульона медленно растекается по паркету.
Л. откинулся на подушку и закрыл глаза.
Мы смотрели на него. В дверь постучали, но никто не двинулся.
— Ну! — произнес Л. — Скоро?
Н.К. опустилась перед кроватью на колени и положила руку ему на лоб.
— Нет, — прохрипел Л. — Нет, я не позволю! Пустите меня! Я еще живой!
Он начал биться в конвульсиях.
Я кинулся к нему. Почему-то Анна Ильинична протянула мне градусник. Я покорно сунул его под мышку и придерживал косточку правого неподвижного плеча.
Л. бормотал невнятно, выкрикивал тихонько непонятные слова, левая рука махала в воздухе, отбиваясь от невидимых нам злых сил. В дверь стучали. Мария Ильинична подбежала к двери и крикнула, чтобы отстали.
Анна Ильинична вытащила градусник и показала мне: ртуть остановилась на отметке 42,3 — дальше некуда было подниматься.
И вдруг Л. закричал — тонко, прерывисто.
Он мелко трепетал, бился — словно хотел выскочить из жгучей кожи… и я видел, как в дурном сне, и все это видели, как лопалась кожа, обнаруживая внутри под ней другую — розовую, нежную… нечто куда меньшее, чем Ленин, билось внутри его, распарывая оболочку. Ахнула, зажимая себе рот, Анна Ильинична, кто-то из женщин упал на пол, потеряв от страха сознание…
Голова Л., будто из нее изъяли череп, дергалась, сморщенная, и я сделал растерянный шаг ближе, чтобы помочь — не зная уж кому и чем. И тут сквозь лопнувшую на горле кожу прорвалась младенческая рука. Рука дергалась, разрывая кожу, — немного крови появилось на ней, но совсем немного.
Почему-то первой пришла в себя Н.К. Она оттолкнула меня, кинулась к дергающейся кукле и начала рвать кожу своего мужа, стараясь освободить из нее младенца, который выбирался из кокона, — я даже слышал, как рвалась, трещала живая кожа, мне стало так плохо, что я отступил назад и натолкнулся на лежавшую на полу Марию Ильиничну.
Младенец, испачканный кровью и лимфой, квакающий беззубым ротиком, бился в руках Н.К.
Анна Ильинична сорвала со стола белую скатерть — посыпались коробочки с лекарствами и шприцы, — они с Н.К. положили младенца в ногах мертвого, пустого Л., начали вытирать его, деловито и быстро, словно ждали именно этого исхода. Дмитрий Ильич подошел к двери.
— Там кто? — спросил он.
— Это я, Алексей, — ответил голос Преображенского.
— Больше никого?
— Осипов в столовой, — сказал он. — Врачи с ним.
— Жди, — сказал Дмитрий Ильич. — Никого не пускай.
Как будто поняв брата без слов, Н.К. и Анна Ильинична завернули младенца, который молчал, в скатерть, потом сняли с кровати сбитое к ногам одеяло.
Я ничего не понимал и не хотел ничего понимать — я был в тупом шоке.
— Сергей Борисович, — тихо сказал мне Дмитрий Ильич. — Вы сейчас вместе с Алексеем Андреевичем Преображенским отнесете ребенка во флигель. Света не зажигать. Вы отвечаете за жизнь ребенка. Ясно?
— Конечно, — сказал я покорно. — Конечно…