Поскрипывал рассохшийся паркет. Сталин быстро ходил по залу.
Потом шаги стихли, и я услышал голос Сталина:
— Тогда пойдите к Ильичу и скажите ему в ухо, чтобы он понял, что я привез то, о чем он просил. Я привез.
— О нет! — почему-то возразил Семашко. — Подождите немного, и вы сами ему скажете.
Послышались шаги, шуршание одежды. Я наклонился — из дверей спальни вышли несколько женщин: одна несла ночную посуду, вторая — свернутые в узел простыни, третья — пустой кувшин и таз.
В дверях стоял Дмитрий Ильич.
— Заходите, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — И если вы не возражаете, я буду вам помогать.
Не ответив ему, Сталин вошел в комнату к Л.
Ночью, когда все в доме затихло, Сталин и Семашко умчались в Москву, а Л. заснул, Дмитрий Ильич поднялся ко мне и рассказал, как происходила последняя встреча Л. и Сталина.
Сталин, по словам Дмитрия Ильича, был поражен, увидев, как изменился Л.
Л. с трудом воспринимал связную речь, так что Дмитрию Ильичу пришлось выступить в роли переводчика. Сначала С. убедился, что никто их не подслушивает, затем он спросил Л., не изменил ли тот своего намерения. Того самого намерения, помочь в исполнении которого он просил Сталина еще полтора года назад.
Л. долго не мог понять, но, когда понял, глядя на Дмитрия Ильича, промычал слово «убить». Или «убил».
— Вы говорите о самоубийстве? — спросил Дмитрий Ильич.
— Вот именно.
Л. показал бровями, что удивлен, и Дмитрий Ильич истолковал его вопрос так:
— Почему вы изменили свое мнение? Вы ведь были резко против самоубийства?
— Я думаю, товарищ Л., — сказал тогда Сталин, обращаясь к умирающему, — что этим я выражаю вашу волю. Я ведь человек и должен помогать другим людям.
— Ни я, ни мой брат, — сказал мне тогда Дмитрий Ильич, — не поверили Сталину. Я чувствовал, как брат старается сжать пальцами мою руку, лежавшую на его кисти, и взялся истолковать невысказанные мысли Володи. Я сказал Сталину:
«Брат просит оставить привезенное с собой». — «Почему он думает… почему вы думаете, что я привез это с собой?» — «Это понятно», — сказал я.
Сталину не понравились мои слова, но он вынул из кармана и передал мне пакетик. И сказал, что это — цианистый калий.
— И тогда я увидел, что мой брат улыбается. И я понял почему. Теперь у него есть целых три пакета с ядом. Три смерти ждут его, не говоря об обыкновенной… Сталин ушел, недовольный мной и братом. Ему казалось, что его дурачат. Но он не понимал — истолковываю ли я Володю, понимаю его или придумываю от своего имени, тогда как Володя — не более как бессмысленное растение.
— Но почему вдруг Сталин привез яд? — спросил я. — Значит, ему нужен мертвый Л.?
— Почти правильно, — ответил Дмитрий Ильич, не удивившись моей излишней смелости. Даже в те годы рассуждать так с малознакомыми людьми было не принято.
Но, оказавши раз доверие, Дмитрий Ильич как бы позволил мне задавать такие вопросы.
— Раньше он отказывался даже обсуждать эту проблему, — сказал Дмитрий Ильич. — Я думаю, потому что ему нужен был живой, но беспомощный Ленин. Лучший ученик, верный последователь, замечательный организатор — я наслышался этих слов даже здесь. Да и брат полагал, что Сталин оставлен им в роли цепного пса, пока хозяин отлучился. Но цепной пес стал показывать нрав. Брат обсуждал с ним проблему ухода из этого мира — Сталин избегал этого разговора. Как только Володя умрет… — Дмитрий Ильич остановился, прислушиваясь, но в особняке было очень тихо — тревожной тишиной ночного бодрствования. — Как только Володя умрет, Сталину придется отстаивать свое место против сильных ветеранов. А по уму, способностям, силе воли он им не чета…
Как тогда ошибался Дмитрий Ильич! Впрочем, ошибались все. И даже те самые сильные ветераны.
— Так что же случилось?
— А то, что Володя понял опасность. Опасность, исходящую от Сталина, для партии, для всей страны, для мирового коммунизма. Он понял наконец, что Сталин вовсе не коммунист, а политический интриган, рвущийся к власти. И после инцидента с Надюшей Л. перешел в наступление.
— Союз хозяина и цепного пса распался? — неосторожно спросил я. Дмитрий Ильич поморщился; при свете настольной лампы мне было видно, как неприятно ему было слушать эти мальчишеские слова, причем виной тому был он сам — он произнес их первым.
— Простите, — сказал я.