Как он может быть таким беспечным? Как он может не понимать своих действий? Если бы я так мог, давно бы положил на свою безопасность и возможность остаться в живых.
Точно полоумный.
— Яков, — попросил я, чтобы отвлечься от мыслей: из-за них я мог сойти с проложенной тропы, — можно обезболивающее?
— Ты ведь уже принимал сегодня, — нерешительно проговорил он. — Много.
Чтобы заглушить мою ненависть понадобится куда больше.
— Сильно болит, — пожаловался я, оглядываясь на ноги. — Пожалуйста, всего одну.
Он грузно вздохнул и кивнул. Надеюсь, из понимания того, что этой болью меня наполнил он.
Я сохранил улыбку, пока болтал ногами и ждал исполнения своей просьбы.
Яков сел со мной и протянул таблетку, во второй руке – стакан воды, но брать их я не собирался. На коленях подобрался к нему и открыл рот, высовывая язык. Даже для меня это была крайняя форма развращённого поведения. Но я был способен на неё.
Я поднял глаза на Якова, а мой язык коснулся его пальцев. Таблетка упала на пол. На его лице испуг. Он не шевелился. Когда я повёл языком по стороне пальца, он додумался одёрнуть руку.
— Не стоит, — забормотал, прижимая к себе руку, словно ей достался удар, а не ласка. — Пожалуйста.
— Разве тебе не хочется зайти дальше? — спросил я, устраиваясь рядом.
Яков молчал, склонив голову. Я решил продолжить провокацию:
— Разве не думаешь об этом, когда, — я без лишних мыслей коснулся его паха и не договорил.
Яков сорвался с места.
— Я не хочу. Сейчас – всё и так прекрасно. Так и хочу дальше, — его голос дал брешь: он дрожал. — Я вернусь. — Ретировался.
Теперь-то я понял, почему он не просил от меня большего.
Я смотрел на руку, убеждая себя в ощущениях, которые испытал, когда коснулся его.
У Якова не было ни члена, ни яиц.
Я подавил смех, который лез наружу.
***
Я тактично сделал вид, будто ничего не произошло. Яков пребывал в смятении, и теперь я был тем, кто спрашивал:
— Как ты? Выглядишь неважно. Что-то болит?
А он неизменно отвечал, чтобы не беспокоить меня:
— Всё хорошо. Спасибо за волнение, — и тёк дальше по-своему малопонятному мне слогу, до сих пор бредовому и ненормальному.
Когда наши «отношения» обрели твёрдую почву, я решил испытать её:
— Яков, — ласково ронял я, заглядываясь на него, — я могу кое о чём попросить?
Яков смотрел на меня так, будто я предложил ему переспать, заодно вспоминая то неловкое событие.
— Ну… да, — замялся он, а я продолжил как ни в чём не бывало:
— Я помню, как ты говорил, что беспокоишься о моём питании, — как же это забудешь, — и кормишь меня с тех пор только… здоровой пищей. Так вот: я бы хотел попросить нездоровой пищи. Бургер. Один. — Яков удивился, открыв рот. — Или пиццу. Что-нибудь из этого. Побалуешь?