Есть стыковка! История первого рукопожатия СССР и США в космосе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все элементы МКС были критически важны определенным образом, но некоторые оставались важнее других. Первым планировалось запустить модуль управления, известный под русским сокращением ФГБ и позднее получивший имя «Заря». Он должен был обеспечить хоть какое-то место для жилья, некоторую мощность и возможность маневрирования в первые месяцы сборки станции. Узловой модуль № 1, позднее названный «Юнити»[193], первый большой американский элемент, должен был соединиться с «Зарей» и послужить соединительным звеном для следующих элементов, таких как американские жилой и лабораторный модули.

Третий большой кусочек паззла, Служебный модуль «Звезда», был спроектирован для того чтобы обеспечить жизнеобеспечение и долговременные возможности по маневрированию на орбите для всей станции. «Звезда» на самом деле являлась Базовым блоком станции «Мир-2», и ее алюминиевый корпус изготовили на большом заводе Центра Хруничева еще в 1985 году, а вот электронику и остальные системы нужно было модернизировать и увязать с другими элементами МКС.

Уже в конце 1995 года, во время моего предыдущего срочного визита в Россию, было ясно, что Служебный модуль будет опаздывать. Я увидел на полу в цеху «Хруничева» его алюминиевый корпус, и больше ничего: голый металл без кабельной сети, без электроники, с лишь несколькими скобами внутри и держателями для «одеял» теплозащиты на внешней поверхности.

В течение всего 1996 года работа над ФГБ «Заря» шла на «Хруничеве» прекрасно – в темпе с потоком американских долларов. Качество работы было великолепным, коллектив предприятия, возглавляемого директором Анатолием Киселёвым, производил отличное впечатление и на NASA, и на Boeing своим отношением: «сказано – сделано». Но как только дело касалось Служебного модуля «Звезда», выяснялось, что «Хруничев» делает его как субподрядчик «Энергии», а ту должно финансировать российское правительство.

В августе 1996 года я встретился с Валерием Кубасовым в Варшаве на ежегодном конгрессе Асссоциации участников космических полетов. Кубасов все еще был одним из старших инженеров на «Энергии», и мы смогли обсудить состояние Служебного модуля в деталях. То, что рассказал Валерий, одновременно и успокоило меня, и встревожило. Хорошая новость состояла в том, что «приблизительно 85 %» всех индивидуальных компонентов бортовых систем уже было изготовлено. (Некоторые из них были заказаны много лет назад в рамках регулярной программы изготовления запасных блоков для «Мира».) Плохая новость заключалась в том что «Энергия» еще не получила этих компонентов, и они не будут поставлены, если правительство не оплатит работу подрядчикам – деньги против товара. Даже замечательные работники «Хруничева» не могли выполнить сборку Служебного модуля, не имея необходимых частей.

Прошло еще некоторое время, и у нас не было никаких свидетельств того, что субподрядчикам заплатили какие-либо существенные деньги или что на Служебном модуле производится какая-либо работа. Мы даже не знали толком, кто является субподрядчиками – до недавнего времени вся подобная информация была секретной.

На встрече с Черномырдиным в декабре 1996 года вице-президент Гор поднял вопрос о финансировании Служебного модуля. Премьер Черномырдин заверил его, что русские выполнят свои обязательства по программе, Служебный модуль делать будут, а он лично изучит ситуацию. Гор не хотел обвинять собеседника во лжи – вполне вероятно, Черномырдин и вправду не знает деталей.

В январе 1997 года и в течение февраля Дэн Голдин дал Юрию Коптеву понять, что поздняя поставка Служебного модуля может стать большим ударом для программы. Конгресс уже задавал жесткие вопросы, и некоторые законодатели обсуждали целесообразность прекращения программы, если русские не выполнят своих обязательств. Коптев заверил Голдина, что обязательства будут выполнены. Дэн тоже не хотел называть русских лжецами, но ему требовались твердые ответы. Поэтому в феврале 1997 года он попросил меня отправиться в Россию и докопаться до сути вопроса.

Первым делом я послал в Россию в качестве передовой группы Джо Энгла из моей комиссии, Джиба Киркхэма (исполнительного секретаря) и Тома Кримминса (главного финансового директора программы МКС). Они должны были играть роль добрых полицейских и предупредить о прибытии злого: «Стаффорд уже выезжает и намерен устроить вам Страшный суд». Борис Остроумов встретил их в штаб-квартире Российского космического агентства. Вместо компьютерного сетевого графика с подрядчиками, поставками компонентов и графиком сборки Энгл обнаружил стену с четырьмя огромными листами на ней. Люди из Роскосмоса сказали, что это и есть их производственный план и что других его экземпляров не существует. Тогда Джо, Джиб и Том стали делать собственные записи по данным со стены – довольно трудное занятие, ведь никто из них не мог читать или говорить по-русски. Люди Остроумова смотрели на них с изумлением. Один спросил Джо: «Разве у американских генералов нет более важных забот?» Джо ответил: «Американские генералы делают то, чего требует работа».

Когда русские поняли, что американская команда настроена серьезно, они наконец сделали копии некоторых представленных материалов, однако не всех данных, что фигурировали на стене. К моменту моего прибытия – со мной приехали главный финансист NASA Мел Петерсон и ответственный за международные связи в головном офисе агентства Джон Шумахер – у нас уже было какое-то понимание о том, что и в какие сроки должно произойти. Однако главный вопрос оставался открытым: когда Российское космическое агентство собирается добыть деньги на оснащение Служебного модуля?

Я встретился с Коптевым в частном порядке и обрисовал ему ситуацию. Я сказал, что пробуду в Москве со своей командой неделю и к моменту отъезда надеюсь получить точную информацию о финансировании, поставках и сборке. С Уткиным я тоже встретился и изложил ему все факты. Он сказал, что поможет всем, чем только сможет.

Мы собирали информацию в течение трех дней, а затем позвонил Коптев и сообщил, что нам нужно встретиться следующим утром в зале приемов одного из зданий вблизи Кремля. В здании, как оказалось, раньше располагался ЦК КПСС. Я побывал там однажды в 1986 году на встрече с Анатолием Добрыниным, ставшим секретарем ЦК и заведующим Международным отделом, от имени NL Industries. Теперь здесь размещалось Министерство финансов Российской Федерации.

Показался Коптев, и я заметил, что он нервничает и, кажется, чем-то очень смущен. Нас двоих встретил заместитель министра финансов Андрей Вавилов и повел Коптева прямо к своему боссу, Анатолию Чубайсу[194]. Я со своей командой остался в приемной, где на столе стояла целая дюжина телефонов, если не больше. Все они, кроме одного, были старинной модели – с вращающимся диском.

Через 15 минут Коптев и Вавилов вышли. Они сели напротив меня, и я заявил: «Господин министр, в течение многих лет, проведенных вместе в космосе, наши страны поддерживали прекрасные отношения. Мы очень хотим их сохранить. Однако наша перспектива – это МКС. Мы дали вам сотни миллионов долларов на постройку «Зари». Мы передали сотни миллионов на программу «Мир – Шаттл» и продвигаемся к МКС. Но Служебный модуль не следует графику. Если мы не увидим реальных действий в течение шести недель – твердых докзательств того, что СМ финансируется, что на нем работают люди, что появился и соблюдается надежный график, – то США пойдут далее в одиночку. Мы оставим для вас свободный стыковочный узел и надеемся, что когда-то в будущем вы туда придете. Мы бы хотели видеть вас своими партнерами, но должны смотреть в глаза реальности». Итак, линия на песке была проведена.

Русские уже знали о наших планах создания временного модуля управления ICM[195]. Мне было больно нападать на Коптева, и без того зажатого между экономическими реалиями России 1997 года и политическими оппонентами в Думе, контролируемой коммунистами. Однако Коптев так и сиял от уха до уха. «Генерал Стаффорд, вот документ, который только что подписал господин Чубайс. Мы согласовали 1.8 трлн. рублей (400 млн. долларов) на строительство Служебного модуля и модернизацию Центра управления полетом и Центра подготовки космонавтов. Деньги будут в форме займов российских и иностранных банков под гарантии правительства России».

Креативное решение, иначе не скажешь, особенно если учесть, что денег у них просто не было. Я ответил: «Это чудесно, господин министр. Когда, по-Вашему, будет реально профинансирован Служебный модуль?»

«В апреле или мае», – сказал он.

Затем я заговорил с министром по-русски, напомнил ему о начале нашего долгого сотрудничества «Союз – Аполлон» и подарил нашивку, которая находилась в том полете, и монету, отчеканенную из металлических сплавов, использованных на обоих кораблях. Моя задача была выполнена. Я встал, пожал партнерам руки и отправился в Вашингтон, чтобы передать новости Дэну Голдину и другим руководителям NASA. Мы сумели добиться по крайней мере временного решения проблемы[196].

Комиссия Стаффорда – Уткина была вынуждена всерьез разбираться с продолжением полетов по программе «Мир – Шаттл» по следам февральского пожара, а также отказов системы управления, из-за которых «Мир» время от времени сваливался в режим свободного дрейфа, утечек токсичного теплоносителя этиленгликоля и самого неприятного – аварий генераторов кислорода «Электрон» на станции. К концу февраля и началу марта я и еще несколько членов моей комиссии начинали думать, что американское присутствие на «Мире», вероятно, подходит к концу.

Ко всему прочему, программа «Мир – Шаттл» попала под разбирательство в Конгрессе, которое становилось все более серьезным. Джеймс Сенсенбреннер, республиканец из Висконсина и председатель Комитета по науке в Палате представителей, даже предложил законопроект, в соответствии с которым Дэн Голдин должен был лично поручиться за безопасность американцев на «Мире», но он не вышел за пределы комитета. Конечно, Дэну Голдину не требовался отдельный закон, чтобы помнить о своих обязанностях, и никому из нас тоже.

К концу марта, однако, «Электрон» вновь работал, производя кислород в количестве, достаточном для 2.4 человека в сутки. Сжигание «шашек» перхлората позволяло свести баланс. На STS-84 запланировали доставку на «Мир» нового «Электрона».

Да, русские продолжали использовать шашки, хотя причину февральского пожара еще не удалось определить. Нашей комиссии представили данные, в которых утверждалось, что такие шашки использовались на пилотируемых аппаратах свыше 3500 раз, а на советских подводных лодках – более 10 000 раз без единого отказа. Однако сложившаяся ситуация меня по-прежнему беспокоила. NASA не согласилось бы эксплуатировать космическую станцию в таком состоянии. Мы бы настаивали, например, чтобы оба блока «Электрон» были работоспособны. Русские были готовы продолжать полет с одним «Электроном» при условии, что у них имеется ремонтный комплект и другие системы – шашки и баллоны с кислородом – в качестве резерва. Вот такой и была жизнь в космосе в действительности. Мы пошли на программу «Мир – Шаттл» вовсе не за такими проблемами, но теперь имели возможность разбираться с ними, и не просто как чрезмерно осторожные инженеры и менеджеры NASA, а как партнеры русских.

Далее возникал вопрос о Майке Фоуле, который должен был в мае сменить Линенджера на «Мире». Хочет ли он лететь? Да, он хотел. Поэтому 7 мая 1997 года я дал Дэну Голдину рекомендацию продолжать программу. STS-84 был запущен 18 мая с экипажем во главе с Чарлзом Прекуртом, чье задание заключалось не в том, чтобы просто выполнить полет, но хорошенько изучить условия на борту «Мира», прежде чем позволить Майку Фоулу там остаться. В экипаже также была русская космонавтка Елена Кондакова, ветеран одного из предыдущих полетов на «Мире». Кстати, она была еще и женой Валерия Рюмина.

Прекурт и его команда прибыли на «Мир» 20 мая, и хотя они заметили некоторую коррозию и другие признаки износта, но не нашли оснований прекратить замену американских астронавтов. Майк Фоул въехал в свой орбитальный дом, а Джерри Линенджер вернулся на Землю 24 мая 1997 года на STS-84, очень довольный тем, что покинул «Мир»[197].

24 июня 1997 года экипаж 23-й экспедиции в составе Циблиева, Лазуткина и Фоула наблюдал уход от станции грузового корабля «Прогресс М-34». Следующий «Прогресс М-35» должен был стартовать 27 июня и при нормальном развитии событий пристыковаться к «Миру» двумя днями позже. Пока же план состоял в том, чтобы M-34 по командам из ЦУПа вновь вышел на траекторию встречи с «Миром», после чего его можно было бы пристыковать вручную. Заключительным этапом причаливания с помощью системы телеоператорного управления ТОРУ должен был управлять Циблиев, используя ручку управления, похожую на компьютерный джойстик[198]. (Подобный эксперимент уже проводился в начале марта, но закончился неудачей.)

У Майка Фоула шла пятая неделя на «Мире», и ему жилось намного лучше, чем Джерри Линенджеру. Отчасти, вне всякого сомнения, благодаря разному характеру двух астронавтов: Джерри поразил русских своей излишней жесткостью, неспособностью чем-то поступиться, а после пожара как будто вообще перестал участвовать в общих делах. Конечно, он все время помнил, что его жена Катрин на Земле ждет второго ребенка. Фоул был намного более общительным и легким на подъем, он свободнее говорил по-русски и явно лучше уживался с Циблиевым и Лазуткиным. Кроме того, ему не пришлось пережить на борту кризис с пожаром и его последствиями. Неделю 13–20 июня 1997 года служба связей с общественностью NASA описывала как «самую спокойную» за долгое время.

Повторная стыковка 25 июня выполнялась вне зоны радиовидимости. Русские еще не успели ввести в строй новый спутник связи «Альтаир» или закончить ремонт неисправной антенны на «Мире»[199]. Все три члена экипажа находились в Базовом блоке «Мира»; Циблиев сидел за пультом ТОРУ, а Лазуткин пытался обнаружить подходящий «Прогресс» за иллюминатором. Это был очень грубый способ решения проблемы: «Прогресс» шел на сближение сверху, а Циблиев управлял его сближением, отслеживая по клеточкам на черно-белой телевизионной картинке. «Мир» находился ниже «Прогресса», с его точки зрения – на фоне Земли, покрытой облачностью, так что станцию было трудно увидеть на размытой черно-белой телевизионной «картинке», которую «Прогресс» передавал на «Мир». Тем не менее Циблиев «рулил», приводя в действие двигатели «Прогресса», который был на траектории баллистического сближения, заданной ЦУПом. Фоул использовал секундомер и по нему отсчитывал времена и скорости.

Когда «Прогресс М-34» был на удалении примерно 1000 метров, Фоул заметил, что тот подходит очень быстро. Циблиев, продолжая работать ручкой, попросил американца перейти в модуль «Квант» и посмотреть в его иллюминатор, но Фоул не смог увидеть М-34 и оттуда. Он вернулся к Циблиеву и Лазуткину в Базовый модуль как раз в тот момент, когда «Мир» на камере корабля заполнил собой весь телевизионный экран. До станции оставалось всего 50 метров. «Прогресс» подходил слишком быстро.

«Майкл, в корабль!» – приказал Циблиев Фоулу. Он имел в виду «Союз». Фоул немедленно бросился в «Союз», в то время как Циблиев позади него яростно пытался заставить «Прогресс» послушаться.

Когда Фоул достиг сферического стыковочного модуля на носу Базового блока, он почувствовал, как вся станция содрогнулась. «Прогресс» ударился в нее – но куда именно и насколько сильно, астронавт не знал. Раздался аварийный сигнал. Все, что могли теперь сделать Фоул и остальные – это ждать, начнет ли воздух станции быстро вытекать наружу и убьет ли их, как открывшийся клапан убил космонавтов «Союза-11» в 1971 году.

[193] Unity – «Единство».

[194] А. Б. Чубайс был назначен министром финансов 17 марта 1997 г.

[195] Interim Control Module.

[196] Плохо Стаффорд знал нравы и обычаи российской власти! Лишь 8 августа вышел президентский указ, в соответствии с которым Минфину разрешалось привлечь в 1997 году под гарантии Правительства Российской Федерации кредиты иностранных банков в размере 99.5 млн. $ для Российского космического агентства.

[197] Линенджер оставил по себе плохую память. В течение всего полета он занимался лишь своими исследованиями и обязательной физкультурой, никак не помогая Циблиеву и Лазуткину в восстановлении систем станции. Майкл Фоул оказался полной ему противоположностью – он действительно считал себя частью российского экипажа, а все проблемы космонавтов – своими проблемами.

[198] Эксперимент проводился с целью исключить использование импортной радиотехнической системы обеспечения сближения «Курс» – предполагалось, что оператор на борту сможет «подхватить» корабль, грубо наведенный на станцию по командам с Земли. Увы, далеко не во всех вариантах начальных условий это было возможно.

[199] Последний спутник-ретранслятор «Луч» («Альтаир»), запущенный в декабре 1994 года, в апреле и мае 1997 года выполнял переход из точки стояния 95°в.д. в новую позицию 16°з.д.