Есть стыковка! История первого рукопожатия СССР и США в космосе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Космонавты почувствовали снижение давления – в модуле «Спектр» появилась утечка, к счастью, не сильная. «Прогресс» врезался в одну из его солнечных батарей и погнул штангу, на которой та крепилась, в самом корне – и в этом месте герметичность корпуса нарушилась.

Лазуткин немедленно начал отключать кабели, протянутые из Базового блока через открытый люк в «Спектр», Фоул помогал ему. (Циблиев был на связи с ЦУПом, докладывая об аварии.) Они сумели расчистить проем люка, закрыли его крышкой и отсекли тем самым «Спектр». Сигнал тревоги замолк. Позднее российские инженеры подсчитали, что вся атмосфера «Мира» могла бы вытечь за 24 минуты[200].

Я узнал о столкновении от Джо Энгла. В отличие от февральского пожара, новость разошлась очень быстро. «Мир» сохранил кое-какое питание, но был серьезно ранен. Из «Спектра» электрическая мощность не поступала. Из-за ограниченной мощности пришлось выключить генератор кислорода «Электрон» – он потреблял слишком много электроэнергии. Экипажу оставалось полагаться на перхлоратные шашки. Космонавтам также пришлось вручную ориентировать «Мир», чтобы его солнечные батареи были направлены на Солнце.

Экипаж был совершенно вымотан. Майк оказался в особенно неприятной ситуации: он жил в «Спектре», и теперь его компьютер и все вещи оказались за герметичным люком. У него не осталось даже зубной щетки. Однако Фоул вместе с Циблиевым и Лазуткиным держались стойко. Через трое суток после столкновения на «Мире» удалось восстановить автоматический режим управления и вновь запустить системы «Электрон» и «Воздух»[201].

Руководители Роскосмоса и «Энергии» уточнили свои планы. «Прогресс М-35» должен был отправиться к «Миру» 27 июня; ракету со старта пришлось увезти обратно в МИК, чтобы загрузить в корабль инструменты для ремонта и необходимые припасы. Можно по-разному относиться к российской системе, но они сумели сделать это за считанные дни, продемонстрировав редкую гибкость. NASA потребовалось бы несколько недель, чтобы убрать шаттл со старта и заменить в Здании вертикальной сборки его полезный груз.

Теперь запуск был назначен на 5 июля. Корабль нес специально разработанный запасной люк для «Спектра», новые инструменты для работы в открытом космосе и 22 килограмма личных вещей для Майка Фоула. 10 июля, уже после прибытия и стыковки нового «Прогресса», тот разговаривал по радио с Дэном Голдином и сказал, что чувствует себя нормально в смысле уровня безопасности полета на «Мире». Он даже сумел возобновить часть своей научной работы.

«Мир», однако, был далек от стабильности. 16 июля один из космонавтов случайно отключил кабель, идущий к навигационному компьютеру. Незаметно для космонавтов станция начала вращаться. О проблеме не знали до середины ночи, когда экипаж проснулся и обнаружил себя в полной темноте. (ЦУП также ничего не знал, потому что «Мир» опять находился на «глухих» витках.) Электроэнергии осталось критически мало, экипажу пришлось использовать радиопередатчик в «Союзе», чтобы выйти на связь с ЦУПом. Космонавты вновь подключили кабель и вручную построили ориентацию, позволив зарядить аккумуляторы и вернуть системы в работу.

Это был серьезный промах; еще несколько часов, и перед Циблиевым, Лазуткиным и Фоулом встали бы большие проблемы. По первоначальному плану ремонта Циблиев и Лазуткин должны были выйти в «закрытый космос», то есть стравить давление из стыковочного модуля и заменить крышку люка на вновь доставленную. Однако эпизод с кабелем окончательно убедил Владимира Соловьёва и Виктора Благова[202], что этот экипаж слишком устал для столь сложного ремонта в условиях вакуума. Ремонтные работы решили оставить на долю следующего экипажа «Мира». До запланированного запуска Анатолия Соловьёва и Павла Виноградова оставалось три недели.

Этот полет на «Мир» должен был стать шестым для Соловьёва. В последний раз космонавт прибыл на станцию в июне 1995 года в качестве члена экипажа STS-71 во время первой стыковки шаттла к «Миру». Он имел самый большой опыт внекорабельной деятельности в мире и не сомневался в своих возможностях – в общем, прекрасный выбор для того, чтобы сменить Циблиева[203]. Кроме того, у Соловьёва и у Виноградова оставалось время, чтобы отработать предстоящий ремонт в гидробассейне ЦПК.

В течение всего этого месяца я каждый день связывался по телефону с Джо Энглом, Майком Моттом или Деннисом МакСуини, новым исполнительным секретарем комиссии. Пресса уделяла событию невероятное внимание, иногда сверх всякой меры; журналисты рассматривали кризис на «Мире» как еще один «Аполлон-13». Безусловно, это было серьезное событие, но отнюдь не столь опасное.

18 июля Дэн Голдин попросил мою комиссию провести специальную «независимую оценку безопасности и оперативной готовности программы «Мир – Шаттл»» и дать рекомендации Консультативному совету NASA. Он хотел получить оценку программы до следующего полета шаттла к «Миру» – STS-86, запланированному на 26 сентября. Я решил, что будет лучше всего, если ее проведет специальная «красная команда» из моей целевой группы, и попросил генерала Ральфа Джейкобсена возглавить работу и дать мне необходимые данные для передачи Голдину не позднее 19 сентября – через 10 дней после смотра летной готовности STS-86.

Изменения в плане внутрикорабельного «выхода» на «Мире» воздействовали и на выбор американских астронавтов для полета на российской станции. До сих пор планировалось, что Фоула заменит в сентябре Венди Лоуренс, пилот вертолета ВМС и ветеран STS-67, которая готовилась в Звёздном городке с начала 1996 года. Она была полностью готова к полету на «Мире», за исключением одного факта: при росте 163 см она вполне проходила в допустимый диапазон для американских астронавтов, но была слишком коротка для участия в выходе в российском скафандре.

По плану работать в разгерметизированном объеме вместе с Соловьёвым предстояло Фоулу, причем до прибытия STS-86. Но учитывая то, как шли дела на «Мире» в течение всего 1997 года, никто не мог гарантировать, что не случится задержки. Русские хотели, чтобы в каждом экипаже «Мира» все трое имели допуск к выходу. Дублер Лоуренс Дейв Вулф имел такой допуск и был достаточного роста. Фрэнк Калбертсон, менеджер программы «Мир – Шаттл» от NASA, и Джордж Эбби приняли тяжелое решение. Фрэнку выпало передать Венди нашу резолюцию: мы не сможем отправить ее на «Мир» в качестве сменщицы Фоула. Лоуренс приняла новость профессионально и сказала: «Я бы в подобных обстоятельствах поступила так же». Она осталась в экипаже STS-86.

Соловьёв и Виноградов стартовали 5 августа и пристыковались к «Миру» через двое суток. Передача смены прошла гладко, но при пяти членах экипажа на борту и все еще без нормально работающего «Электрона» космонавтам приходилось сжигать по несколько шашек в день. К счастью, проблем не возникало.

В четверг 14 августа 1997 года Циблиев и Лазуткин попрощались с «Миром» и перешли в свой «Союз». «Надеюсь, все, что здесь было не так, уйдет вместе с нами», – сказал Циблиев.

Через 2 часа и 30 минут после расстыковки они запустили свой двигатель на торможение на четыре минуты над Африкой. Сход с орбиты прошел по плану – отделился орбитальный отсек, за ним приборно-агрегатный, и спускаемый аппарат затормозился при спуске в атмосфере. Его парашюты штатно раскрылись над основным районом посадки в Казахстане – и тут на долю экипажа пришлась последняя беда. Твердотопливные двигатели мягкой посадки «Союза», созданные для того, чтобы смягчать удар о грунт включением на высоте примерно двух метров, сработали преждевременно, когда спускаемый аппарат был еще на высоте пяти километров, не принеся никакой пользы.

Через непродолжительное время корабль ударился об грунт, и ударился сильно. Циблиев и Лазуткин были потрясены, но, к счастью, не получили серьезных ранений. Их вытащили из спускаемого аппарата, посадили на вертолет и увезли на Байконур. Через два дня в Москве, все еще пошатываясь после полугодового полета, они предстали перед прессой. «Если бы мы следовали правилам, – сказал Циблиев, – мы бы должны были несколько раз покинуть станцию. Но мы этого не сделали». Он добавил, что источники проблем в основном находились на Земле.

У него имелись веские основания для беспокойства. В России было много публичных спекуляций о том, что Циблиев и Лазуткин сами вызвали столкновение, перегрузив «Прогресс М-34» и тем самым нарушив его заложенные в план эксперимента баллистические параметры. В России всегда был обычай винить стрелочника в крушении поезда, и было очень похоже, в данном случае Циблиева выбрали на эту роль. Помимо ущерба для карьеры, Циблиев и его напарник стояли перед перспективой потерять немало денег.

В отличие от американских астронавтов, у которых полет в космос является просто частью должностных обязанностей, российским космонавтам за полет полагается вознаграждение. Во времена Алексея Леонова оно составляло 3000 рублей и соответствовало годовой зарплате. К маю 1997 года бонус за шестимесячный полет на «Мире» мог достигать ста тысяч долларов – огромная сумма по любым стандартам[204]. Однако в том случае, если российская комиссия по полету ставила какие-то нарушения в вину космонавтам, они могли быть оштрафованы на часть премии или даже лишиться ее совсем. И Семёнов, и Рюмин говорили прессе, что столкновение стало следствием ошибки экипажа[205].

Следующее заседание комиссии Стаффорда – Уткина было назначено на 15 сентября 1997 года в Рязани, в самом сердце Красного пояса России. Академик Уткин родился в рязанской области, и там его чтили. На центральной площади Рязани воздвигли огромный бюст Уткина как одного из архитекторов советского «ракетного щита»[206].

Генеральный инспектор NASA Роберта Гросс попросила нас включить в комиссию сверх одиннадцати ее штатных членов с американской стороны (среди них было и большинство участников «красной команды» Ральфа Джейкобсона) двух наблюдателей. Ей пожаловались на мою целевую группу: якобы та не слишком старалась выйти за пределы NASA, чтобы составить действительно независимую оценку безопасности программы «Мир – Шаттл». Русские, однако, яростно сопротивлялись допуску на встречу «наблюдателей» даже после нашего повторного запроса. В конце концов головной офис NASA решил вопрос помимо меня и Уткина – непосредственно через Юрия Коптева. Тот согласился допустить двух инспекторов на пятый день работы, когда мы уже вернулись в Королёв.

В течение четырех дней комиссия заседала в относительном покое в отеле Volna Holiday в получасе езды от Рязани. Гостиница была настолько изолирована, что когда Деннис МакСуини, наш исполнительный секретарь, захотел послать факс, ему пришлось просить одного из служителей гостиницы отвезти его в Рязань.

Мы с Линдой возвращались в Москву на микроавтобусе вместе с академиком Уткиным, Джо Энглом и Полом Кремезом, нашим переводчиком из компании TTI, которая обеспечивала поддержку программы МКС. Всплыл вопрос о «вине» Циблиева в июньском столкновении. Я спросил академика, насколько он знаком с проблемой встречи на орбите. «Я знаю, как уничтожить спутник противоспутниковой системой», – пошутил он.

«Я выполнил больше сближений в космосе, чем кто-либо до сего дня, – сказал я ему, – и первое, что нужно иметь в виду – то, что Циблиева просили не просто перестыковать «Прогресс». Он должен был выполнить повторное сближение, а это намного более сложное дело». У меня не было особых причин вступать в драку за Василия Циблиева, я едва был с ним знаком. Однако мне хотелось, чтобы русские поняли, насколько неадекватные некоторые их процедуры: «Говорю тебе, этот человек был обречен на неудачу. У него не было шансов с учетом его подготовки и имеющейся аппаратуры успешно выполнить повторное сближение и стыковку».

После нашего разговора Уткин распорядился собрать представителей заинтересованных сторон в последний день нашей работы в ЦНИИмаше. Помимо представителей «Энергии» на заседание по требованию главнокомандующего ВВС России генерала Петра Дейнекина был приглашен бывший космонавт, генерал-полковник Владимир Ковалёнок, ныне начальник Военно-воздушной инженерной академии имени Н. Е. Жуковского. Дейнекин и ВВС в целом были очень встревожены позицией «Энергии», обвиняющей в столкновении одного из военных космонавтов.

Безусловно, было интересно увидеть Ковалёнка и Рюмина по разные стороны баррикады. Оба они когда-то были членами одного экипажа корабля «Союз-25», который не смог состыковаться с «Салютом-6» в октябре 1977 года. Это не особенно повлияло на их карьеры, хотя они стали первыми советскими космонавтами, по возвращении из полета не получившими звания Героя Советского Союза.

Я в самом прямом смысле слова вышел к доске и изобразил сценарий встречи, который предстоял Циблиеву, а затем стал задавать вопросы представителям «Энергии». «Отрабатывал ли Циблиев эту процедуру?» – «Да». – «Когда?» – «На Земле, за 132 дня до полета». – «А на тренировке имитировалась маленькая картинка “Мира” на ярком фоне движущихся белых облаков, океана, суши и отраженного солнечного света?» – «Нет, только на темном фоне». – «У Циблиева были данные о дальности и скорости?» (Эти величины обозначались соответственно через R и R с точкой и представляли собой минимальный набор данных, которые требовались NASA для сближения еще в 1960-е годы.) – «Нет». – «А у него были данные об ориентации «Прогресса» по крену, тангажу и рысканью, чтобы понимать то положение, из которого он выдает импульсы тяги?» – «Нет!»

Проблему осложнял тот факт, что характеристики двигателей «Прогресса» были известны с точностью ±15 %. При реконструкции данных выяснилось: один из двигателей работал у верхнего предела. По инструкции Циблиеву следовало включать двигатели в заданные моменты времени на определенное количество секунд, но он не мог знать, какое точно приращение скорости от этого будет получено. Глядя на график, на который была нанесена восстановленная траектория «Прогресса» от начала управления в режиме ТОРУ и до столкновения с «Миром» и «Спектром», я мог поставить в вину Циблиеву, быть может, одно сомнительное действие перед самым ударом, и ничего больше. Ни один астронавт, включая и меня, не сумел бы успешно выполнить повторное сближение и стыковку в подобных условиях.

В комнате повисла неуютная тишина. Русские все поняли, и мы перешли к другим предметам. Циблиев и Лазуткин получили свои бонусы. Циблиев стал генерал-майором и заместителем начальника ЦПК, а в 2003 г. возглавил его.

Нам все еще нужно было решить, безопасен ли «Мир» для дальнейшей работы на нем астронавтов NASA. Запланированы были еще два полета: Дейва Вулфа – с сентября 1997 по январь 1998 года, а затем Энди Томаса с января по март 1998 г. Настоящая буря критики бушевала в прессе, она шла из Конгресса и со стороны сообщества самозваных «наблюдателей» за NASA, которые использовали Интернет и столбцы личных мнений в газетах для выражения своей точки зрения. Их возражения выглядели так:

[200] По указанию руководителя полета В. А. Соловьёва Василий Циблиев начал наддув станции из баллонов еще до того, как Лазуткин и Фоул сумели закрыть люк в «Спектр». Минимальная зафиксированная величина давления составила 668 мм рт. ст.

[201] Последняя предназначалась для удаления углекислого газа из атмосферы станции.

[202] Заместитель руководителя полета.

[203] Летом 1996 года Анатолий Соловьёв был назначен в первый планируемый экипаж МКС вместе с Биллом Шепердом и Сергеем Крикалёвым, однако затем отказался от назначения, когда понял, что командиром экспедиции будет не он, а Шеперд. – Прим. авторов.

[204] Принципиальная разница состояла в том, что если советская премия предусматривалась Положением о космонавтах, то в описываемое время величину вознаграждения определял контракт на полет. Более того, огромная премия рассматривалась как компенсация за крайне низкую зарплату космонавта, как военного, так и гражданского, во время повседневной работы.

[205] ЦПК выступил в защиту Циблиева и Лазуткина. Моделирование неудачной стыковки на тренажерах показало, что вероятность ее выполнения с дальности в три-пять километров даже при правильной загрузке «Прогресса» невелика.

[206] Бронзовый бюст был «положен» В. Ф. Уткину по советскому законодательству как дважды Герою Социалистического Труда (1969, 1976).