Есть стыковка! История первого рукопожатия СССР и США в космосе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

* NASA уже узнала все необходимое из программы «Мир – Шаттл». Зачем рисковать жизнями астронавтов на станции, которая стара и сыпется?

* Программа «Мир – Шаттл» была плохой идеей изначально.

* Даже если бы «Мир» был безопасен, а русские честны – «железо» для МКС уже спроектировано и в основном изготовлено. Ничего из того, что мы могли бы узнать на «Мире», невозможно будет применить напрямую.

* Опрос в газете USA Today показал, что 82 % американской публики считает слишком рискованной отправку еще одного астронавта на стареющий «Мир».

Мое личное мнение всегда состояло в том, что девять стыковок шаттлов с «Миром» и семь длительных экспедиций астронавтов NASA – это правильный объем работы для того, чтобы подготовиться к МКС, точно так же как программа «Джемини» позволила приготовиться к «Аполлону». Мы начали «Джемини», полагая, что нам потребуется десять полетов, чтобы проверить требуемые процедуры встречи и стыковки, длительные полеты и выходы. Именно так и получилось, хотя ничто не шло в точности так, как мы планировали. Временами пули пролетали близко – на «Джемини-6» с его аварийным прекращением старта, на «Джемини-8» с застрявшим в работающем положении двигателем, на «Джемини-9» с выходом в космос. Мы продолжали учиться вплоть до «Джемини-12». Я не сомневался: если бы США попытались перейти от «Меркурия» прямо к «Аполлону», мы однозначно не смогли бы выполнить посадку на Луну уже в пятом пилотируемом полете, да и в пятнадцатом тоже. Скорее всего, программа «Аполлон» была бы отменена. Вот и «Мир – Шаттл» шел определенно не так, как планировали. Но даже после событий весны и лета 1997 года я полагал, что мы все еще можем кое-что выиграть и что к этому стоит стремиться.

«Красная команда» генерала Джейка представила свой доклад 19 сентября. Специалисты рассмотрели системы жизнеобеспечения «Мира» и связанные с ними риски, а также систему электропитания станции – будет ли ее теперь хватать для медико-биологических исследований и научных экспериментов? Они также изучили меры, предпринятые русскими. Заключение Джейка гласило, что Дейва Вулфа следует допустить к полету на «Мире» с началом на STS-86. И он был допущен – за двое суток до старта.

Голдин попросил меня передать решение комитета телекомпании CNN. На следующий день мы с Дэном и Томом Янгом, который сделал быстрый анализ ситуации, вышли на пресс-конференцию, где Дэн объявил о том, что мы летим.

Программа «Мир – Шаттл» окончилась на высокой ноте в июне 1998 года полетом STS-91 под командованием Чарли Прекурта. В экипаже был не кто иной как Валерий Рюмин из «Энергии» – тот самый Рюмин, который шестью годами раньше жаловался на то, что шаттл ненадежен и небезопасен. STS-91 вернул на Землю Эндрю Томаса, и после этого экипажи «Мира» и их работа перестали интересовать большинство американцев. Тем временем комиссия Стаффорда – Уткина обратила полное внимание на МКС.

В июле 1998 года правительственные и промышленные команды 16 стран вовсю работали над изготовлением и сборкой модулей, солнечных батарей, ферм, научного оборудования, грузовых модулей и других частей гигантского паззла, каковым являлась МКС. Джордж Эбби, позаимствовав методы своего учителя Джорджа Лоу, регулярно проводил совещания по разработке и эксплуатации станции, на которых все партнеры по программе целый день (иногда это была суббота) оценивали свои специфические элементы оборудования, объясняли задержки и вносили исправления.

Первые элементы – модуль ФГБ от «Боинга» и «Хруничева» и чисто боинговский Узловой модуль № 1 – шли по графику к запланированным стартам в ноябре и декабре 1998 года. Через четыре месяца после этого должен был последовать Служебный модуль «Энергии». Экипажи шаттлов должны были дважды посетить станцию, а затем, в июле 1999 года, стартовал «Союз» с первой экспедицией в составе Билла Шеперда, Юрия Гидзенко и Сергея Крикалёва. Еще четыре сборочных полета шаттла должны были довести МКС в июне 2000 года до окончания первой фазы.

Однако всего за несколько недель стройный график превратился в никчемную бумажку. Первая причина заключалась в том, что российское правительство продолжало держать Роскосмос на голодном пайке. У него просто не хватало денег для завершения работы над Служебным модулем. Дэна Голдина и нашу комиссию все больше тревожил тот факт, что «Мир» оставался на орбите, требуя пары пилотируемых запусков в год и четырех-пяти полетов грузовых «Прогрессов». Российские обязательства по МКС включали сходное количество стартов. В сумме выходило вдвое больше, чем русские в реальности могли сделать даже при наличии регулярного финансирования. Второй причиной стал общий обвал рубля в конце лета[207]. Если раньше у Роскосмоса были проблемы с финансированием, то теперь он стоял перед абсолютным кризисом.

NASA решило взять на себя как можно больше работ по МКС и запросило у Белого дома и Конгресса дополнительные средства на модуль снабжения и двигательный модуль, но получило отрицательный ответ: извольте работать с тем, чем уже располагаете.

Мы ждали. Пресса разбирала русских по косточкам, но у нашей стороны тоже были задержки. Boeing, например, не справлялся с программным обеспечением Лабораторного модуля, не были готовы секции поперечной фермы.

В то же время «Заря» и «Юнити» продвигались нормально, и Дэн Голдин и Джордж Эбби настояли на запуске их по графику, в ноябре и декабре 1998 года, даже если жизненно необходимый Служебный модуль и не сможет полететь ранее чем через год. Я не был уверен, что это хорошая идея. С выходом этих модулей на орбиту они попадали под действие жестких космических условий. Было очевидно, что их электроника начнет деградировать, и особенно та, что в сделанном русскими модуле. И если Служебный модуль столкнется с новыми задержками или не выйдет на орбиту, то мы окажемся перед угрозой потерять эти два элемента.

Тем не менее Дэн и Джордж хотели придерживаться графика. Они верили, что всей системе необходимо давление обстоятельств – зная, что эти модули уже наверху и ждут, все будут стараться идти в графике. В конечном итоге коллеги убедили и меня. Это здорово напоминало старую ирландскую историю, которую рассказал президент Джон Кеннеди, выступая в Университете Райса в 1962 году. В ней фигурировал мальчик, который мотивировал себя залезть на стену, бросив за нее свою шляпу. Чтобы теперь достать ее, он должен был забраться наверх. Запустив «Зарю» и «Юнити», мы бросили шляпу за стену.

Эпилог

Год «Одиссеи»

В последнюю неделю октября 2000 года, когда приближались новое тысячелетие и год 2001-й, год «Космической одиссеи», я прилетел в Москву с Дэном Голдином и его командой на запуск «Союза ТМ-31». На нем должен был лететь экипаж из трех человек – российские космонавты Юрий Гидзенко и Сергей Крикалёв, а также астронавт NASA Билл Шеперд. Им предстояло стать первой экспедицией, постоянно живущей на Международной космической станции. Только что на Землю вернулся шаттл STS-92 из ключевого полета по сборке станции – миссии 3A[208]. Две команды астронавтов провели выходы и успешно установили на станцию корневую секцию Z1 поперечной фермы. Оставалось еще много работы до завершения первой фазы сборки, но с этого момента и впредь МКС должна была оставаться обитаемой.

Два долгих и мучительных года прошло с того дня, когда российский «Протон» с грохотом поднялся в космос, неся модуль ФГБ «Заря». После его проверки командой управления полетом в ЦУПе в Королёве был запущен шаттл с модулем «Юнити» с полетным заданием STS-88 и с экипажем под командованием Боба Кабаны. Двумя днями позже экипаж Кабаны аккуратно состыковал два модуля вместе на высоте 400 км.

Вот там-то они и остались.

Год 1999-й стал упражнением в терпении и иногда в отчаянии. К полету на МКС готовились четыре экипажа, испытывая временами большие трудности. Первая заключалась в том, что космонавтов просто выматывали бесконечные деморализующие задержки. Были проблемы с материалами для подготовки и с тренажерами. Меня впечатлило, как астронавты и космонавты держались за эту программу, и в особенности Билл Шеперд. Выпускник Военно-морской академии в Аннаполисе 1971 года и подводный диверсант ВМС по специальности, он демонстрировал поразительную приверженность своему заданию и не позволял себе отвлекаться на задержки или проблемы с оборудование. Он хорошо поладил со своими российскими коллегами.

Сама Россия – по крайней мере та, с которой я имел дело – казалось, приходила в устойчивое состояние. Конечно, все еще были постоянные и бесконечные проблемы с деньгами, но мы уже меньше спорили о невыполненных соглашениях. Русские держали свои обещания или не давали их вообще. Маленькое Российское космическое агентство выросло в Росавиакосмос и стало в своей стране реальной силой[209]. Оно отвечало теперь не только за международные космические программы, но и за гражданскую и отчасти военную космическую деятельность, а также за основные вопросы авиационных исследований. Отсутствие центрального органа, отвечающего за космос, в свое время способствовало закрытию советской лунной программы. Теперь он у них был. Думаю, русские выучили наш урок – и в этом состояла одна из первоначальных целей ЭПАС.

Хотя у меня становилось все больше обязательств вне космической программы, моя комиссия была очень занята планами полетов шаттлов, добавленных в график для доставки припасов и материалов на комбинацию модулей «Заря – Юнити». Вслед за оригинальной миссией 2A появился полет 2A.1, а за ним и 2A.2, в итоге разделившийся на два визита – 2A.2a и 2A.2b. Это означало дополнительные расходы, но одновременно приносило открытия. Так, миссия 2A.1, реализованная в мае 1999 года на шаттле с номером STS-96, выявила на связке модулей кое-какие ненормальности в среде обитания, которые мы позднее смогли исправить.

Одним из плюсов задержек оказалось то, что Джордж Эбби сумел заставить Управление программы МКС провести интегрированные всесторонние испытания американского Лабораторного модуля, позднее названного «Дестини»[210]. Пристыкованный к макету модуля «Юнити», уже находящегося на орбите, «Дестини» выдал нам целый комплект ошибок в программном обеспечении, которые стоило исправить на Земле. Первоначальные контракты по МКС не предусматривали испытаний такого типа. В них даже не фигурировали принципиальные схемы оборудования, с которыми могли бы работать наземные службы и летные экипажи. Задержки позволили NASA исправить эти и другие проблемы.

Русские наконец-то отправили Служебный модуль «Звезда» с «Хруничева» на Байконур поездом в середине мая 1999 года. Академик Уткин сказал мне, что они могли вывезти его с завода уже к 30 апреля, но предпочли задержать отправку до окончания майских праздников, поскольку опасались увеличения вероятности происшествий из-за чрезмерного празднования их железнодорожных инженеров. Другая проблема возникла, когда сразу два «Протона» не вышли на орбиту – один в июле, второй в октябре 1999 года, и оба из-за проблем с двигателями второй ступени. Эти аварии заставили меня вновь направить генерала Ральфа Джейкобсон и его команду на завод в Воронеже, где изготавливались двигатели второй и третьей ступени для «Протона». Джейк обнаружил еще один свершившийся факт жизни в посткоммунистической России: отсутствие контроля качества на производстве. Обе ступени, а соответственно и обе ракеты, отказали из-за загрязнений при производстве двигателей в эпоху потрясений 1992–1993 годов. Небрежность такого рода была недопустимой при запуске «Звезды», который теперь был окончательно назначен на июль 2000 года. Мы располагали только одним таким модулем, и если бы он не вышел на орбиту, то программа МКС оказалась бы в самом плачевном состоянии.

Владимир Уткин в качестве главы ЦНИИмаш был поставлен во главе комиссии Росавиакосмоса по расследованию аварий. Он довел до нас во всех деталях все проблемы, обнаруженные комиссией, и рекомендованные ею меры. К счастью, производство в Воронеже сумело улучшить контроль качества. Росавиакосмос продемонстрировал это успешными запусками пары «Протонов» в июне 2000 года, которые проложили путь «Звезде»[211].

К нашему великому облегчению, «Звезда» благополучно вышла на орбиту 12 июля 2000 года. Дэн Голдин, Джо Энгл и я были среди особо важных гостей, наблюдающих за пуском с Байконура. Двумя неделями позже я смотрел в Центре Джонсона за стыковкой «Звезды» к модулям «Заря» и «Юнити».

В 2000 году доходили до нас и печальные новости. Академик Владимир Уткин умер 15 февраля в возрасте 76 лет. Его место председателя комиссии занял Николай Аполлонович Анфимов, тоже очень способный инженер, но я потерял дорогого друга.

Проблемы здоровья все больше занимали мой ум – и не обязательно моего собственного. Мой интерес к медицине имел долгую историю: отец работал дантистом, и если бы я не пошел в авиацию, то, вполне вероятно, стал бы врачом и сам. Поэтому я вполне естественно еще в 1991 году уделил внимание радиологу, которого представил мне наш сосед по Флорида-Киз и который описал новый подход к медицинской диагностике, использующий весьма передовую компьютерную томографическую съемку. Идея состояла в том, чтобы заменить инвазивную процедуру оптической колоноскопии неинвазивным сканированием, способным предоставить врачу больше данных, не подвергая пациента болезненной процедуре или анестезии, и к тому же намного дешевле. Рак прямой кишки был тогда и остается сейчас вторым по уровню смертности раковым заболеванием в Америке после рака легких. Таких смертей можно было бы избежать почти полностью, если бы люди в возрасте за пятьдесят (и более молодые, если есть предпосылки в семейной истории) проходили обследование.

Мы с другом помогли оплатить первоначальную работу по патентованию процесса, а затем я помог собрать средства. В результате родилась компания Viatronix по созданию программных продуктов для виртуальной «съемки». Наши первые офисы открылись в начале 2000 года.

Мы с Джо Энглом должны были лететь из Москвы на Байконур на русском Ту-154 вместе с Дэном Голдином, Биллом Ридди и несколькими российскими космическими руководителями. Наш вылет задержала плохая погода в Москве, а когда утром 31 октября мы добрались до Байконура, весь район плавал в плотном тумане, так что садиться пришлось в условиях практически нулевой видимости. Мы заселились в новую гостиницу в Ленинске[212] – намного более комфортную, чем те, в которых я жил во время ЭПАС, а затем поехали на север на площадку № 1, место, где первоначально были построены для команды Королёва монтажно-испытательный корпус и старт для МБР. Спустя 45 лет они все еще использовались.

[207] Так назывемый дефолт в августе 1998 года, когда рубль упал втрое по отношению к доллару за какой-то месяц.

[208] При составлении плана сборки МКС все полеты были занумерованы с добавлением после номера буквы R или A в зависимости от того, кто отвечал за запуск и полезный груз.

[209] Российское космическое агентство было преобразовано в Российское авиационно-космическое агентство в мае 1999 года. Однако общая надстройка над авиационной и ракетно-космической отраслями оказалась громоздкой, и в марте 2004 года вновь создали Федеральное космическое агентство, отвечающее только за ракетно-космическую отрасль.

[210] Destiny – предназначение, судьба.

[211] В действительности за один календарный месяц, с 6 июня по 5 июля, состоялось четыре пуска «Протонов» с российскими и иностранными космическими аппаратами.

[212] К этому моменту правительство Казахстана уже переименовало город в Байконур.