Оливия спряталась в глубине комнаты за кроватью, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Паническая атака – еще один из постоянных симптомов ее врожденной болезни. Сколько она себя помнила, предпаническое состояние всегда, словно тень, сопровождало ее, что бы она ни делала, куда бы она ни отправлялась.
Но сейчас все было как-то иначе: сильнее, ярче, страшнее, она ощущала, как во всем теле пульсирует кровь, как пульс отдает в разные части тела, как сердце вот-вот выскочит из груди, как что-то живое и до этого неизвестное поднимается из глубин ее существа. Что-то, что напоминает птиц, жаждущих выбраться из клетки и рвущих когтями оковы. Вороны давно улетели, но Оливия только спустя полчаса смогла прийти в себя, открыть глаза и опустить руки, которыми все это время сжимала голову.
Она неспешно поднялась на ноги и села к компьютеру. Сейчас она ощущала невероятную легкость во всем теле и небывалую ясность в голове. Вероятно, это именно то, о чем говорила Натали, думала Оливия. Она не была, как прежде, в плену жужжащих тяжелых мыслей, ватного отупения и безразличной пассивности. Но она также знала каким-то своим обострившимся чутьем, что это состояние временное и оно совсем скоро исчезнет.
Она не придумала ничего лучше, чем взяться, наконец, за сочинение по литературе.
«…Геракл освободится от власти Эврисфея, своего глупого и трусливого двоюродного брата, и получит бессмертие, совершив двенадцать подвигов», – прочитала Оливия. Она листала интернет-страницы дальше, и ее глаза остро вылавливали определенные фразы: «Гера наслала на Геракла безумие, узнав, что он счастлив…», «трусливый Эврисфей боялся Геракла и наблюдал за доказательствами подвигов с городских стен», «страшные птицы с медными когтями напали на жителей города Стимфала, Геракл спас город, что и стало его третьим подвигом».
В голове девушки как мозаика складывались события уходящего дня. Она раз за разом прокручивала диалоги с Натали и все больше вспоминала деталей, которые упустила в момент разговора. Она быстро набросала вопросы и выводы на бумаге, предполагая, что завтра уже может и не вспомнить всего, что пришло ей в мысли в новом состоянии.
– Олли, ужин готов! – позвала мама.
Девушке есть не хотелось, но она привыкла делать все по продуманному за нее распорядку дня. Если мама звала или говорила, как и что делать, значит, так и нужно было делать, ведь Оливия была не в состоянии строить какие-либо планы. Но сейчас ей это показалось совершенно несправедливым.
Девушка спустила в кухню.
– Олли, познакомься, это наш новый сосед, – прозвучало как гром среди ясного неба.
В прихожей, скромно переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый сосед через дорогу и держал в руках домик для птиц.
– Джей, – парень протянул руку Оливии, второй пытаясь удержать поделку.
– Оливия, – ответила девушка, проигнорировав его дружественный жест.
– Олли, – вспыхнула краской мама, ощутив раздражение в голосе дочери, – он будет учиться в вашем классе. Он только пришел познакомиться…
«Одним уродом больше», – пронеслось язвительное в голове, и она презрительно глянула парню в глаза. Джей, что было уже совершенно странно для паренька-уродца, выдержал ее взгляд и одарил ее таким же. После чего они тут же отвели взгляды в разные стороны.
– …и смотри, какой подарок он тебе принес! – как маленькой девочке, продолжала лепетать мама.
– Какая прелесть, – буркнула Оливия и приняла домик из рук соседа.
– А теперь давайте, дети, за стол, на десерт я испекла пирог. Джей, проходи, дорогой, присаживайся, вот тарелочка, вилочка, салфеточка… – мама суетилась вокруг Джея, накладывая ужин и чуть ли не подтирая ему слюни. И Оливия поняла, что имела в виду Натали, когда говорила, что с ними обращаются как с дебилами. В данном случае Олли чувствовала, что мама с ними говорит как с неразумными детьми. И ее это раздражало, теперь ясно, почему Натали была на таком взводе. А еще ее раздражало, что Джей с терпеливой покорностью принимает такую навязчивую и унизительную заботу.
К концу ужина, за которым они с Джеем не сказали друг другу ни слова, Оливия ощутила наползающее на нее привычное ватное состояние. И мамина глупая суета уже не казалась такой глупой, да и Джей уже не был таким дураком. Но кто из уродцев приходит сам знакомиться с соседями, да и вообще хоть что-то мастерит без посторонней помощи?
В школе на обед из напитков был кисель.
– Опять эта вонючая жижа, – возмутилась Натали. – Она такая же размякшая, как и мозги всех этих олухов…
– А мне нравится, – ответила Оливия, – он прикольный.
– Я заметила, что у меня к десятому дню стали меняться вкусы и предпочтения в еде. Раньше я могла есть все, что мне дают, и мне было абсолютно все равно. Сейчас же я… – вдруг Натали подняла взгляд и заметила Джея, сидящего в противоположном конце столовой, он неспешно ковырялся в тарелке. – Как тебе, кстати, наш новенький?
– Да никак, – неопределенно пожала плечами Оливия. – Он мой сосед, вчера заходил знакомиться. Принес домик для птиц.
– Домик для птиц? – удивилась Натали, слегка повысив голос.
– Ага, – кивнула Олли, – странный какой-то.
– Знаешь, раскрою тебе секрет, – шепнула Натали.
«Еще один секрет…» – мысленно закатила глаза Оливия.
– …я стала иначе смотреть на наши внешности, мы теперь не кажемся мне уродцами, наоборот… Знаешь, как будто все наоборот. Это они, которые нормальные, – Натали подбородком кивнула на учеников стандартных классов, – это вот они уродцы. Посмотри, какие они все корявые, несуразные, вечно придумывают какую-то ерунду, ведут себя как полные придурки. А я смотрю на себя в зеркало, на тебя, на одноклассников. Мы все не такие, как они, но мы не ужасные, мы просто другие, мы красивые. И у нас на лицах не отсутствие интеллектов, а отсутствие энергии, подавленность, забитость…
– Натали, пожалуйста, – взмолилась Оливия, – я не успеваю уследить за твоей речью. Погоди, ты хочешь сказать, что мы не уроды? То есть уроды не мы?