— Потрясающе! Хочешь попробовать?
Я смутился, но взял предложенное. Он, улыбаясь, наблюдал за метаморфозами, происходящими с моим лицом. Совладав с волнением, я поднёс чашку ко рту, касаясь губами того края, откуда пил он. Его аромат, едва уловимый, вызывающий тревожные мысли и желания, смешался с запахом корицы. Будоражащая смесь.
— А твой попробовать можно? — спросил Цузуки.
Без долгих раздумий я протянул ему чашку и с замиранием сердца увидел, как он берёт её и поворачивает той стороной, где ободка касались мои губы.
«Уймись, Сейитиро! Прекрати думать о том, почему он это сделал. Его поступок ровным счётом ничего не значит. Скорее всего, причина тому — любопытство. Асато провёл почти всю жизнь внутри амулета. Ему неизвестно об отношениях подобного рода. Он просто повторяет твои действия».
— Кипяток совсем не помогает согреться, — промолвил вдруг Цузуки.
— Я включу обогреватель.
— Он расходует много электричества, а тебе приходится экономить. Ведь ты совсем недавно устроился на работу и ещё ничего не получил.
«Откуда он знает?»
— Читаю мысли и воспоминания, — неожиданно ответил Асато и рассмеялся тому, как я оторопел. — Я же дух-хранитель Ока, — пояснил он. — Тацуми-сан, я могу быть свободен от магии амулета лишь по новолуниям. До некоторых пор я тратил свободные часы на прогулки в одиночестве, а сегодня хотел бы провести ночь здесь. Я не уйду до рассвета, если, конечно, ты не попросишь.
— Не попрошу, — хрипло прошептал я, в панике размышляя о том, что ещё прочёл Асато в моей душе.
Он видел всё или нет?
— Ты замечательный, — снова заговорил Цузуки. — Преданный, готовый пожертвовать собой ради друзей. Но почему ты закрываешь сердце и накапливаешь внутри тьму? Ты делаешь это, чтобы эффективнее управлять Тенями?
— Нет, — растерялся я.
— Тогда почему молчишь о самом важном? Ты рассказывал в прошлый раз о своих чувствах, испытывая стыд и вину. А я не хочу, чтобы хоть что-то подтачивало твою душу! Скажи, чего ты боишься? За что винишь себя?
Но я не был способен заговорить о том, чего он ждал. За столько лет мои чувства превратились в тугой, тёмный комок страданий, спрятанный на самом дне сердца. Я не в силах был сказать больше того, что уже выразил.
— Не выйдет, — я отвернулся. — Не получится. Прости.
— Тогда я помогу.
Он встал и приблизился ко мне. С минуту внимательно глядел в глаза, потом снял мои очки и положил их в центр стола.
— Ты боишься утратить связь с Цузуки, которую ощущаешь через меня. Ты любишь его — далёкого, родного, и меня — непонятного, пугающего. И тебе страшно думать, что ты просто переносишь на другого человека чувства, испытываемые прежде к твоему Асато. Но ты не прав.
Я встрепенулся.
— Твои чувства к нему и ко мне отличаются. Тем не менее, о моём благополучии ты беспокоишься ничуть не меньше. И ты меня хочешь. Так же сильно, как его. Вот что тебя больше всего пугает, разве нет?
Я готов был провалиться сквозь землю, несмотря на то, что он говорил очень мягко, не желая ранить меня. Этот Цузуки действительно видел мои мысли и понимал чувства. От него ничего невозможно было скрыть.
И тогда я сдался, торопливо заговорил, выплёскивая давно наболевшее.
— Не просто люблю, а высыхаю и превращаюсь в пыль от того, что мои самые сильные чувства бесполезны и не могут подарить вам свободу! Вы оба мне дороги, неразделимы для меня! А желание, иссушающее мою душу, просто убийственно. И неправильно… Не знаю, что делать.
Асато погладил меня по затылку.
— Хочешь, чтобы твои страдания закончились?
Я не на шутку испугался:
— Только не забирай память!
— Ни в коем случае. Есть лучший путь.