Через четыре дня Цузуки уволили из кондитерской за то, что он перепутал заказы и разбил дорогую посуду. Стоимость двух кофейных чашек и тарелки оказалась в точности равна плате за отработанные дни, поэтому мой хранитель не получил ровным счётом ничего. Я постарался внушить Асато, что небеса не разверзлись, да и планета не сошла с орбиты от случившегося, но он воспринял свою неудачу весьма болезненно. К спиртному не прикоснулся, однако в огромных количествах заваривал и пил крепкий чай. Я видел, каких усилий ему стоит удержать себя от наикратчайшего пути к забвению.
На следующий день в моём графике значились две полуторачасовые операции. Вернувшись из клиники, я усадил Цузуки в машину едва ли не силой и отвёз в Аояму к своему парикмахеру, а затем, несмотря на его отчаянные протесты, приобрёл ему мобильный телефон, заказал в ателье костюм и несколько рубашек, а на обратном пути купил две пары ботинок.
Мой хранитель всю дорогу мрачно молчал, а потом буркнул:
— Я верну долг.
— А я подожду, сколько необходимо.
Сказал бы я ему, что никакого долга за ним не значится, но опасался задеть самолюбие Асато. На его месте я бы тоже чувствовал себя не лучшим образом. Он попал в чужой мир, жил не в своём доме, не имел возможности купить еду и одежду. Ситуация — хуже не придумаешь.
Меня разрывали противоречивые желания. С одной стороны, я хотел, чтобы Цузуки нашёл себе работу и получил материальную независимость. С другой стороны, я опасался, что он в таком случае вскоре покинет мой дом, и от этой мысли неприятно сосало под ложечкой.
Прошло меньше недели, а я стал зависим от его присутствия и удивлялся самому себе. Мужчина, с которым я был фактически знаком всего несколько дней, жил под одной крышей со мной, пользовался моей столовой и гостиной, а я не только не чувствовал желания поскорее избавиться от него, но, наоборот, ловил себя на мысли, что хочу продлить его пребывание здесь.
Мне нравилось смотреть на него. Просто сидеть рядом и наблюдать за тем, как он завтракает, звонит по телефону, наливает чай, размышляет о чём-то, ищет в газете очередное объявление или пытается быть полезным мне.
На восьмой день мой хранитель решил порадовать меня ужином. Я догадался об этом, войдя в дом и с порога ощутив интенсивный запах чего-то подгоревшего. Асато сидел за большим столом в кухне и виновато улыбался, безуспешно пытаясь оттереть руки полотенцем. Перед ним на огромном блюде возвышались пласты пережаренного мяса, а на прозрачном стеклянном поддоне я заметил бесформенный блин непередаваемого оттенка.
— Это сырный пирог, — уныло пояснил Цузуки, проследив за направлением моего взгляда. — Точнее, я планировал сделать его. Даже взял рецепт у твоего повара. Харада-сан помогал мне советами и ушёл, лишь когда осталось всё допечь и вынуть из духовки. Прости, я безнадёжен. Любая вещь, к которой я прикасаюсь, разрушается.
Он выглядел таким удручённым, что смех замер у меня на губах.
— Боги Смерти и не обязаны уметь готовить. Я сам виноват, что до сих пор не нашёл тебе подходящего занятия. Отмывай руки, и будем исправлять ситуацию: пожарим и испечём всё заново.
— Ты… умеешь готовить?!
Ради возможности ещё раз увидеть восхищение в его глазах, я готов был бы стерпеть не только сгоревший пирог, но и полностью обугленную кухню с раскуроченной бытовой техникой.
— Умею, но обычно на это не хватает времени, вот и нанял повара. Иди в ванную, а я положу мясо на разморозку. Будет у нас и пирог, и жаркое.
Спрашивается, зачем я пытаюсь строить из себя Мистера Совершенство? Наверное, оттого, что моему самолюбию бесконечно льстит, как он смотрит на меня в такие моменты. Только вот одна проблема: в последние пару дней тело самопроизвольно выходит из-под контроля, стоит вспомнить его взгляд, и то, как он произносит моё имя. Едва удерживаю себя от желания прижать его к ближайшей стене и целовать до исступления, до боли в губах, пока он не запросит пощады, а потом …
Довольно. Завтра же выберу себе хорошее болеутоляющее, чтобы не ныли шрамы на спине, и куплю снотворное.
Когда Цузуки вернулся, я возился с мясом, разделывая его на ломти.
— Признавайся, как больше любишь: по-французски, по-гречески или побыстрее? — поинтересовался я и, обернувшись, увидел, что мой хранитель интенсивно краснеет.
— Н-не знаю, — пролепетал он.
И тут я осознал двусмысленность вопроса.
— Собственно, я хотел узнать, каким способом лучше приготовить мясо?
Асато-сан с облегчением засмеялся.
— На твой выбор.
Теперь мне захотелось его подразнить, и я медленно произнёс, стараясь придать голосу соблазнительные интонации:
— Обожаю по-французски. И наслаждаться каждым прикосновением горячей, истекающей соком плоти к языку.
Асато-сан поперхнулся воздухом, а я удовлетворённо улыбнулся. Эта невинная шалость подарила мне ненадолго чувство внутреннего равновесия.
Когда всё было готово, и мы уселись за стол, я вдруг обнаружил, что испытываю неодолимую потребность касаться его пальцев, когда он передаёт мне соль, стакан с водой или сок. Кажется, болезнь перешла в следующую фазу.
По завершении ужина я встал из-за стола, поставив себе довольно скверный диагноз и запретив даже думать о том, чтобы покончить с симптомами наиболее очевидным путём. Фантазии о нём — это мои личные проблемы. Я не буду втягивать Асато-сан в то, что ни в коем случае хорошо не закончится для нас обоих. Он эмоционален, впечатлителен, переживает из-за любого пустяка. Наши отношения и неминуемый разрыв станут для него серьёзным ударом. Ему нужен надёжный партнёр. Не такой, как я.