— Ох! — простонал король; ноги у него подкосились, он упал в кресло. — А Жуаез?
— Государь, мой брат совершил чудеса храбрости во время битвы, затем он собрал немногих уцелевших людей и составил из них охрану для герцога Анжуйского.
— Разгром! — прошептал король. Вдруг в глазах его блеснул какой-то странный огонь. Он спросил: — Итак, Фландрия безвозвратно потеряна для моего брата?
— Боюсь, что да, ваше величество.
Чело короля стало проясняться.
— Бедняга Франциск, — сказал он, — положительно ему не везет по части корон. У него ничего не вышло с наваррской короной; он протянул было руку к английской короне, едва не овладел фламандской; бьюсь об заклад, дю Бушаж, что он никогда не будет королем! Бедный брат, а ведь ему так этого хочется… А сколько французов захвачено в плен?
— Около двух тысяч.
— Сколько погибших?
— По меньшей мере столько же; среди них — господин де Сент-Эньян.
— Как! Бедняга Сент-Эньян умер?
— Он утонул.
— Утонул? Как же случилось? Вы бросились в Шельду, что ли?
— Отнюдь нет: Шельда бросилась на нас. — И тут граф подробнейшим образом рассказал королю о битве и наводнении.
Когда рассказ был окончен, король прошел в смежную с залом моленную, стал на колени перед распятием, прочел молитву, и, когда минуту спустя он вернулся, вид у него был совершенно спокойный.
— Ну вот, — сказал он, — надеюсь, япринял эти вести, как подобает королю. Возьмите с меня пример, граф, и, раз ваш брат спасся, как и мой, благодарение богу, развеселитесь немного!.. Какую награду ты хочешь за твои заслуги, дю Бушаж? Говори!
— Ваше величество, — ответил молодой человек, отрицательно качая головой, — у меня нет никаких заслуг.
— Я с этим не согласен: ведь у твоего брата они имеются.
— Его заслуги огромны, государь!
— Так вот, дю Бушаж, я твердо решил простереть мои благодеяния на вас обоих, и, действуя так, я только подражаю господу богу, который явно вам покровительствует. Вдобавок я следую примеру великих государственных людей прошлого, поступавших на редкость умно, а они всегда награждали тех, кто приносил им дурные вести.
— Полно, — вставил Шико, — я знаю случаи, когда гонцов вешали за дурные вести.
— Возможно, — величественно ответил Генрих, — но Сенат поблагодарил Варрона.[334]
— Ты ссылаешься на республиканцев. Эх, Валуа, Валуа, несчастье вселяет в тебя смирение!
— Скажи же, наконец, дю Бушаж, чего ты хочешь?
— Уж если вы, ваше величество, так ласково говорите со мной, я осмелюсь воспользоваться вашей добротой: я устал жить, государь, и, однако, боюсь положить конец своей жизни, ибо господь возбраняет нам это.
Шико поднял голову и с любопытством посмотрел на красивого, храброго и богатого придворного, в голосе которого звучало, однако, глубокое отчаяние.
— Ваше величество, — продолжал граф с непреклонной решимостью, — я хочу всецело посвятить себя тому, кто, будучи владыкой всех счастливых, вместе с тем — великий утешитель страждущих, поэтому я умоляю вас, государь, помочь мне поскорее стать монахом.
Неугомонный насмешник Шико весь превратился в слух. Даже его поразила эта возвышенная скорбь.
Король тоже почувствовал, что его сердце дрогнуло.
— Друг мой, я все понимаю, — сказал он, — ты хочешь принять монашеский сан, тебя страшат положенные испытания.
— Меня не страшат положенные испытания, ваше величество. Но я хочу, чтобы преграда, которая должна навсегда отделить меня от мира и которая, по церковным правилам, должна созидаться медленно, встала бы передо мной мгновенно, будто из-под земли.
[334] Варрон — римский полководец. В сражении при Каннах (216 г. до н. э.) потерпел полное поражение. Но несмотря на это, Сенат вынес ему благодарность за отвагу.