И он забился поглубже в кресло, так что даже лучший в королевстве моряк, привыкший различать любую точку на горизонте, не увидел бы в королевской спальне ничего подозрительного.
Господин де Жуаез, хоть и был главным адмиралом Франции, тоже ничего не заметил.
При виде своего юного любимца король радостно вскрикнул и протянул ему руку.
— Садись, Жуаез, дитя мое, — сказал он. — Боже мой, как ты поздно пришел!
— Государь, вы очень добры, что изволили это заметить, — ответил Жуаез.
И герцог, подойдя к возвышению, на котором стояла кровать, уселся на одну из вышитых лилиями подушек, разбросанных на ступеньках.
XV
Шико, по-прежнему невидимый, покоился в кресле; Жуаез полулежал на подушках; Генрих уютно завернулся в одеяло. Началась беседа.
— Ну как, Жуаез, — спросил Генрих, — хорошо вы побродили по городу?
— Отлично, государь, благодарю вас, — рассеянно ответил герцог.
— Как быстро вы ушли сегодня с Гревской площади!
— Честно говоря, государь, я не люблю смотреть, как мучаются люди.
— Ты знаешь, что произошло?
— Положа руку на сердце, нет.
— Сальсед отрекся от своих показаний.
— Признаюсь, государь, я был уверен в этом.
— Но ведь он сперва сознался!
— Тем более. Его первые признания заставили Гизов насторожиться. Гизы начали действовать, пока ваше величество пребывали в спокойствии: это было неизбежно.
— Как! Ты все предвидишь и ничего мне не сказал?
— Да ведь я не министр, чтобы говорить о политике.
— Оставим это, Жуаез.
— Государь…
— Мне понадобится твой брат. Я хочу дать ему небольшое поручение.
— Вне Парижа?
— Да.
— В таком случае это невозможно, государь.
— Как так?
— Дю Бушаж не может уехать.
Генрих приподнялся на локте и во все глаза уставился на Жуаеза.
— Что это значит? — спросил он.