— Я имею лишь одно право — повиноваться, государь, и стараюсь, насколько возможно, избегать ответственности.
— Хорошо, господин герцог, письменные полномочия вы получите у себя дома перед отъездом.
— Когда именно, государь?
— Через час.
Жуаез почтительно поклонился и направился к двери. Сердце короля чуть не разорвалось от огорчения.
— Как! — сказал он. — Вы не сочли даже нужным проститься! Вы не слишком вежливы, господин адмирал.
— Соблаговолите извинить меня, государь, — пробормотал Жуаез, — но я еще худший придворный, чем моряк! Насколько я понимаю, вы сожалеете, ваше величество, обо всем, что изволили для меня сделать.
И он вышел, с силой хлопнув дверью.
— Вот как относятся ко мне те, для кого я столько сделал! — вскричал король. — Ах, Жуаез, неблагодарный Жуаез!
— Может быть, ты позовешь его обратно? — спросил Шико, подходя к кровати. — В кои веки проявил силу воли и уже раскаиваешься!
— Ты очень мило рассуждаешь! — ответил король. — Неужели, по-твоему, приятно выйти в море осенью, в ветер и дождь? Интересно, что бы ты сделал на его месте, черствый человек?
— Это зависит от тебя одного, великий король!
— Значит, если бы я послал тебя куда-нибудь, как Жуаеза, ты бы согласился?
— Не только согласился бы, но я прошу тебя, умоляю тебя послать меня куда-нибудь.
— Ты бы поехал в Наварру?
— Да хоть к черту на рога, великий король!
— Ты что, потешаешься надо мной, шут?
— Государь, если при жизни я был не слишком весел, то, клянусь вам, после смерти стал еще грустнее.
— Но ведь только что ты отказался уехать из Парижа.
— Милостивый мой повелитель, я был неправ, решительно неправ и раскаиваюсь в этом.
— Ничего не понимаю, — сказал король.
— Я, Генрих, человек осторожный, у которого с господином Майеном игра не кончена и счеты не сведены. Если он меня разыщет в Париже, то пожелает начать все сызнова. Славный господин де Майен — игрок преотчаянный!
— Так что же?
— Он сделает ловкий ход, и меня пырнут ножом.
— Ну, я Шико знаю: он в долгу не останется.
— Ты прав, я его так пырну, что он подохнет.
— Тем лучше: игра окончится.
— Тем хуже, черт побери, тем хуже! Семейка его поднимет ужасающий шум, на тебя напустится вся лига, и в одно прекрасное утро ты мне скажешь: «Шико, друг мой, извини, но я вынужден тебя колесовать».
— Я так скажу?
— Не только скажешь, но, хуже того, сделаешь, великий король. Я же предпочитаю, чтобы дело обернулось иначе, понимаешь? Поэтому я поеду в Наварру, если тебе благоугодно меня послать.