— К вашему брату.
— Посла к этому изменнику! Вы унижаете меня, матушка!
— Сейчас не время для гордости, — сурово заметила Екатерина.
— Этот посол будет просить о мире?
— Он даже купит его, если понадобится.
— Господи боже мой! За какие уступки?
— Какая разница, сын мой, — сказала Екатерина, — ведь все это делается лишь для того, чтобы, когда мир будет достигнут, вы смогли спокойно вздернуть на виселицу тех, кто бежал, собираясь пойти на вас войной. Разве вы не говорили мне сейчас, что хотели бы держать их в своих руках?
— О! Я отдал бы за это четыре провинции моего королевства: по одной за каждого.
— Что ж, цель оправдывает средства, — продолжала Екатерина резким голосом, который всколыхнул в глубинах сердца Генриха чувства ненависти и мести.
— Я полагаю, что вы правы, матушка, — сказал он, — но кого мы к ним пошлем?
— Поищите среди ваших друзей.
— Матушка, мне и искать незачем, я не вижу ни одного мужчины, которому можно доверить такое поручение.
— Тогда доверьте его женщине.
— Женщине? Матушка! Неужели вы согласились бы?
— Сын мой, я очень стара, очень устала, и, может быть, умру после этого путешествия, но я собираюсь ехать с такой скоростью, что прибуду в Анжер, прежде чем друзья вашего брата и сам он успеют осознать все свое могущество.
— О! Матушка, милая моя матушка, — взволнованно воскликнул Генрих, целуя руки Екатерины, — вы всегдашняя моя опора, моя благодетельница, мой добрый гений!
— Это значит, что я все еще королева Франции, — прошептала Екатерина, устремив на сына взгляд, в котором было столько же жалости, сколько любви.
XXIV
Назавтра после того вечера, когда за столом у герцога Анжуйского граф де Монсоро выглядел столь плачевно, что ему дозволили покинуть общество еще до окончания ужина и пойти спать, граф встал чуть свет и спустился во двор.
Он хотел разыскать конюха, с которым говорил накануне, и, если это окажется возможным, вытянуть из него кое-какие сведения о привычках Роланда.
Граф преуспел в своих намерениях. Он вошел в обширный сарай, где сорок великолепных коней поглощали с завидным аппетитом солому и овес анжуйцев.
Взгляд графа прежде всего нашел среди них Роланда.
Роланд, у своей кормушки, являл чудеса расторопности среди самых прытких едоков.
Затем глаза графа поискали конюха.
Тот стоял, скрестив на груди руки, и, по обыкновению всякого хорошего конюха, следил, как — жадно или лениво — едят свой всегдашний провиант лошади его господина.
— Эй, любезный! — сказал граф. — Что, все лошади монсеньора возвращаются в конюшню сами? Они так приучены?
— Нет, господин граф, — ответил конюх. — А почему ваша милость меня об этом спрашивает?
— Из-за Роланда.
— Ах да, он вчера вернулся сам. О! Для Роланда это неудивительно, умнейший конь.
— Да, — сказал Монсоро, — я заметил. Значит, ему уже случалось возвращаться одному?