— Вы даже не вскрикнули, матушка? — сказал Генрих.
— А зачем мне кричать, сын мой? — спросила Екатерина.
— Как! Бегство вашего сына не кажется вам преступным, угрожающим, достойным самого сурового наказания?
— Мой дорогой сын, свобода стоит не меньше короны; и вспомните, что я вам самому посоветовала бежать, когда у вас появилась возможность получить эту корону.
— Матушка, меня оскорбляют.
Екатерина пожала плечами.
— Матушка, мне бросают вызов.
— Ну нет, — сказала Екатерина, — от вас спасаются, вот и все.
— А! — воскликнул Генрих. — Так вот как вы за меня вступаетесь!
— Что вы хотите сказать этим, сын мой?
— Я говорю, что с летами чувства ослабевают, я говорю… — Он остановился.
— Что вы говорите? — переспросила Екатерина со своим обычным спокойствием.
— Я говорю, что вы больше не любите меня так, как любили прежде.
— Вы заблуждаетесь, — сказала Екатерина со все возрастающей холодностью. — Вы мой возлюбленный сын, Генрих. Но тот, на кого вы жалуетесь, тоже мой сын.
— Ах! Оставим материнские чувства, государыня, — вскричал Генрих в бешенстве, — нам известно, чего они стоят.
— Что ж, вы должны знать это лучше всех, сын мой, потому что любовь к вам всегда была моей слабостью.
— И так как у вас сейчас покаяние, вы и раскаиваетесь.
— Я догадывалась, что мы придем к этому, сын мой, — сказала Екатерина. — Поэтому я и молчала.
— Прощайте, государыня, прощайте, — сказал Генрих, — я знаю, что мне делать, раз даже моя собственная мать больше не испытывает ко мне сострадания. Я найду советников, которые помогут мне разобраться в случившемся и отомстить за себя.
— Идите, сын мой, — спокойно ответила Флорентийка, — и да поможет бог вашим советникам, им это будет очень необходимо, чтобы вызволить вас из затруднительного положения.
Когда он направился к выходу, она не остановила его ни словом, ни жестом.
— Прощайте, государыня, — повторил Генрих.
Но возле двери он задержался.
— Прощайте, Генрих, — сказала королева, — еще одно только слово. Я не собираюсь советовать вам, сын мой, я знаю: вы во мне не нуждаетесь. Но попросите ваших советников, чтобы они хорошенько подумали, прежде чем дадут свои советы, и еще раз подумали, прежде чем привести эти советы в исполнение.
— О, конечно, — сказал Генрих, уцепившись за слова матери и воспользовавшись ими, чтобы остаться в комнате, — ведь положение серьезное, не правда ли, государыня?
— Тяжелое, — сказала медленно Екатерина, воздевая глаза и руки к небу, — весьма тяжелое, Генрих.
Король, потрясенный тем выражением ужаса, которое, как ему показалось, он прочел в глазах матери, вернулся к ней.
— Кто его похитил? Есть ли у вас какие-нибудь мысли на этот счет, матушка?
Екатерина промолчала.
— Сам я, — сказал Генрих, — думаю, что это анжуйцы.