— Я голосую за главного ловчего, за любого, — сказал Ливаро, — не важно, кто это будет, пусть даже господин де Монсоро.
Герцог улыбнулся, он один знал о приезде графа.
Не успел Ливаро произнести свои слова, а принц улыбнуться, как открылась дверь и вошел граф де Монсоро.
Увидев его, герцог издал громкое восклицание, громкое тем более, что оно прозвучало среди общей тишины.
— Вот и он! — воскликнул герцог. — Как видите, господа, небо к нам благосклонно: не успеешь высказать желание, оно тут же исполняется.
Монсоро, приведенный в замешательство самоуверенностью принца, несвойственной в подобных случаях его высочеству, смущенно поклонился и отвел взгляд в сторону, ослепленный, как филин, которого внезапно перенесли из темноты на яркий солнечный свет.
— Садитесь и ужинайте, — сказал герцог, указывая графу де Монсоро место напротив себя.
— Монсеньор, — ответил Монсоро, — я очень хочу пить, очень голоден и очень устал, но я не сделаю ни глотка, не съем ни кусочка и не присяду, прежде чем не передам вашему высочеству чрезвычайно важного известия.
— Вы прибыли из Парижа, не так ли?
— И по очень спешному делу, монсеньор.
— Что ж, слушаю, — сказал герцог.
Монсоро приблизился к Франсуа и, с улыбкой на губах и ненавистью в сердце, шепнул ему:
— Монсеньор, ее величество королева-мать едет повидаться с вашим высочеством и почти не делает остановок по пути.
Лицо герцога, на которое были устремлены все глаза, озарилось внезапной радостью.
— Прекрасно, — сказал он. — Благодарю вас, господин де Монсоро, вы, как всегда, верно служите мне. Продолжим наш ужин, господа.
И он придвинул свое кресло к столу, от которого до этого отодвинулся, чтобы выслушать графа де Монсоро.
Пиршество возобновилось. Но стоило главному ловчему, помещенному между Ливаро и Рибейраком, опуститься на удобный стул, стоило увидеть перед собою обильную еду, как он вдруг тут же потерял аппетит.
Дух его снова одержал верх над материей.
Увлекаемая печальными мыслями, душа Монсоро устремилась в меридорский парк. Вновь совершая путь, который только что проделало его разбитое усталостью тело, она шла, как ко всему присматривающийся паломник, по той заросшей цветами тропинке, которая привела графа к стене.
Он снова увидел чужого коня, поврежденную стену, бегущие прочь тени двух любовников, снова услышал крик Дианы, крик, проникший в самую глубину его сердца.
И тогда, безразличный к шуму, свету, даже к еде, забыв, рядом с кем и перед кем сидит, он погрузился в собственные мысли и не уследил, как на чело его набежали тучи, а из груди внезапно вырвался глухой стон, который привлек внимание удивленных сотрапезников.
— Вы падаете от усталости, господин главный ловчий, — сказал принц, — пожалуй, вам лучше бы отправиться спать.
— По чести, так, — сказал Ливаро, — совет хорош, и если вы ему не последуете, вы рискуете заснуть прямо на вашей тарелке.
— Простите, монсеньор, — сказал Монсоро, вскидывая голову, — я умираю от усталости.
— Напейтесь, граф, — посоветовал Антрагэ, — ничто так не бодрит, как вино.
— И еще, — прошептал Монсоро, — напившись, забываешь.
— Ба! — сказал Ливаро. — Это никуда не годится. Поглядите, господа, его бокал все еще полон.
— За ваше здоровье, граф, — сказал Рибейрак, поднимая бокал.
Монсоро был вынужден ответить на тост и залпом опорожнил свой.
— Пьет он, однако, отлично, посмотрите, монсеньор, — сказал Антрагэ.