Генрих, весь лоснящийся от помады, соскочил с постели, крича:
— Шико! Шико!
Шико открыл один глаз — этот благоразумный человек очень ценил сон и никогда не просыпался с одного разу.
— Ах, напрасно ты разбудил меня, Генрих, — сказал он. — Мне снилось, что у тебя родился сын.
— Слушай! — сказал Генрих. — Слушай!
— Что я должен слушать? Уж кажется, ты днем достаточно глупостей мне говоришь, чтобы и ночи еще у меня отнимать.
— Разве ты не слышишь? — сказал король, протягивая руку в ту сторону, откуда доносился шум.
— Ого! — воскликнул Шико. — И в самом деле, я слышу крики.
— «Что скажет король?! Что скажет король?!» — повторил Генрих. — Слышишь?
— Тут должно быть одно из двух: либо заболела твоя борзая Нарцисс, либо гугеноты сводят счеты с католиками и устроили им Варфоломеевскую ночь.
— Помоги мне одеться, Шико.
— С удовольствием, но сначала ты помоги мне подняться, Генрих.
— Какое несчастье! Какое несчастье! — доносилось из передних.
— Черт! Это становится серьезным, — сказал Шико.
— Лучше нам вооружиться, — сказал король.
— А еще лучше, — ответил Шико, — выйти поскорее через маленькую дверь и самим посмотреть и рассудить, что там за несчастье, а не ждать, пока другие нам расскажут.
Почти тотчас же, последовав совету Шико, Генрих вышел в потайную дверь и очутился в коридоре, который вел в покои герцога Анжуйского.
Там он увидел воздетые к небу руки и услышал крики отчаяния.
— О! — сказал Шико. — Я догадываюсь: твой горемычный узник, должно быть, удушил себя в своей темнице. Клянусь святым чревом! Генрих, прими мои поздравления: ты гораздо более великий политик, чем я полагал.
— Э, нет, несчастный, — воскликнул Генрих, — тут совсем другое!
— Тем хуже, — ответил Шико.
— Идем, идем.
И Генрих увлек Шико за собой в спальню герцога.
Окно было распахнуто, и возле него стояла толпа любопытных, которые наваливались друг на друга, стараясь увидеть шелковую лестницу, прикрепленную к железным перилам балкона.
Генрих побледнел как мертвец.
— Э-э, сын мой, — сказал Шико, — да ты не столь уж ко всему равнодушен, как я думал.
— Убежал! Скрылся! — крикнул Генрих так громко, что все придворные обернулись.
Глаза короля метали молнии, рука судорожно сжимала рукоятку кинжала.
Шомберг рвал на себе волосы, Келюс молотил себя по лицу кулаками, а Можирон, как баран, бился головой о деревянную перегородку.
Что же касается д'Эпернона, то он улизнул под тем важным предлогом, что побежит догонять герцога Анжуйского.