— Ах, вот человек, умеющий жить. Не то что ты: врываешься в чужую спальню в два часа утра.
— Что он может мне сказать, Шико?
— Как! Несчастный, — воскликнул гасконец, — неужто ты меня разбудил только для того, чтобы задать этот вопрос?
— Шико, друг мой, ты знаешь, что господин де Морвилье ведает моей полицией.
— Да что ты говоришь! — сказал Шико. — Ей-богу, я ничего не знал.
— Шико! — не отставал король. — В отличие от тебя, я нахожу, что господин Морвилье всегда хорошо осведомлен.
— И подумать только, — сказал гасконец, — ведь я мог бы спать, вместо того чтобы выслушивать подобные глупости.
— Ты сомневаешься в осведомленности канцлера? — спросил Генрих.
— Да, клянусь телом Христовым, я в ней сомневаюсь, — сказал Шико, — и у меня на это есть свои причины.
— Какие?
— Ну коли я скажу тебе одну-единственную, с тебя хватит?
— Да, если она будет веской.
— И потом ты меня оставишь в покое?
— Конечно.
— Ну ладно. Как-то днем, нет, постой, это было вечером…
— Какая разница?
— Есть разница, и большая. Итак, однажды вечером я тебя поколотил на улице Фруадмантель. Ты был с Келюсом и Шомбергом…
— Ты меня поколотил?
— Да, палкой, палкой, и не только тебя, всех троих.
— А по какому случаю?
— Вы оскорбили моего пажа и получили по заслугам, а господин де Морвилье об этом ничего тебе не донес.
— Как! — воскликнул Генрих. — Так это был ты, негодяй, ты, святотатец?
— Я самый, — сказал Шико, потирая ладони, — не правда ли, сын мой, уж коли я бью, так я бью здорово?
— Нечестивец!
— Признаешь, что я сказал правду?
— Я прикажу высечь тебя, Шико.
— Не о том речь; скажи — было это или не было, вот все, что я хочу знать.
— Ты отлично знаешь, что было, негодяй!
— На следующий день вызывал ты господина де Морвилье?
— Ну да, ведь он приходил в твоем присутствии.