− Я бы пригласил тебя в кино, в кафе, но честно такое состояние, выхожу из дома ночью. Не хочу никого видеть.
− Я приду в гости, − выпалила она, и посмотрела себе под ноги. Её голые пальцы выглядывали из босоножек, коротенькие толстенькие пальчики без всяких накрашенных ногтей. Один палец был измазан, видно, когда ехала, кто-то наступил ей на ногу или сама себе колесом сумки ногу переехала. − До завтра?
Я заметил. В самый ненужный момент приезжают не маршрутки, а автобус. Нормальный рейсовый автобус, где всем хватит места.
− До встречи Тоня!
− Ага! Спишемся! – она помахала рукой
Камень с совести пал, я покатил вдоль проспекта дальше и дальше от аллеи парка, мимо центра, к себе домой… Я понял, что значит встретить своего человека. Я знал, что такое встречается редко и я, как и всегда, абсолютный везунчик.
Глава седьмая. Дан в гостях
В гости ближе к ночи зашёл Данёк. Посидели, поговорили о школе. Мне не очень приятны эти разговоры. Но Дану неприятны разговоры о студенчестве, про армию он тоже особо не распространялся. «Обрадовал» как и раньше:
− Не пойму, почему тебя не призывают? Вот увидишь: этой осенью призовут.
Дан рассказывал о работе, если какую-то интересную «поломку», гаджет, утюг, миксер, планшет или телефон приносила девушка, Данёк знакомился, но замечал:
− Все какие-то коварные. Не верю я им, не доверяю.
Я был благодарен Дану за то, что он не спрашивал, люблю ли я тёлочек и прочее в том же духе. Как и все одинокие и неопытные я по-прежнему, как и в шестнадцать, ненавидел эти вопросы. Я не мог никому сказать, что я ненавижу глупых ограниченных баб. Я знал, что на это мне ответят: так найди себе умную. А где найти умную? У нас в универе было много умных, многие строили мне глазки, особенно в магистратуре, даже преподавательницы останавливали и подолгу беседовали в коридоре. Меня это только пугало. Я добросовестно учился, я не хотел отвлекаться на девушек. Тут ещё сыграл роль мой брат, он часто проводил со мной такие воспитательные беседы, что вся эта похоть расслабляет, что надо напрягать мозг, чтобы не заплесневеть в смысле памяти, а память, по его мнению, мне была просто необходима (я так и не понял, зачем, но на память не жаловался). Брат-гад рассказывал много разных историй из своей жизни. У него где-то рос маленький сын и ему приходилось выплачивать немаленькую сумму на его содержание. Его это очень удручало: та женщина абсолютно не его, но понятно с модельной внешностью.
С Даном мы вспоминали, смеясь, как он в зимнем лагере ухлёстывал за Ксюшей, нам тогда было по двенадцать лет. В лагере можно было выходить в магазин за территорией, это был не совсем лагерь, скорее турбаза. И Дан купил Ксюше огромного медведя, ну не огромного, но приличного такого, если его посадить на пол, то доставал до колена. Вот Дан и посадил медведя под дверь комнаты Ксюши. А она потом с ним, с Даном то есть, поговорила снисходительно и предложила остаться друзьями. До сих пор помню, как Дан расстроился, на него больно было смотреть, он стал для меня тогда олицетворением вселенского несчастья. Он совсем не жалел потраченных денег, он и до этого Ксюше в школе дарил духи к Восьмому марта, цепочки и фенечки, брелоки с игрушками к дню рождения, всегда покупал вкусняшки в столовке, Дан вообще-то не жадный, после медведя он развалился, стал неуверенным, какие-то настоящие шекспировские страсти. Потом это прошло, но я до сих пор с содроганием вспоминаю те зимние каникулы. Сейчас мы смеялись, но тогда было не до смеха. Я уважал Дана за то, что он никогда, как бы ему тяжело не было, не жалуется, не ноет. Мы и после ездили с ним в зимний лагерь. Другие девчонки приходили к нему, посидеть вместе, посмотреть фильм по телефону – тогда это было большой редкостью, а планшетов в помине не было, Дан смотрел фильм с девчонкой в кровати, а я читал сидя на своей. И никогда не завидовал Дану, всегда радовался за него и подбадривал. Но никогда больше Дан не дарил никому плюшевых медведей – этот апофеоз мещанства и одновременно такой искренний порыв. Дан любил повторять: «не по Сеньке шапка», когда видел красивую девчонку. Самое смешное, что Ксюша была некрасивой. Она была совсем невысокой, грудастой, очень плотной, даже толстой, такая взбитая девчонка с кудрявыми волосами. Она была злая и любила поболтать с девчонками об отношениях. Ксюша искала себе «хорошего мальчика», жаловалась, что сейчас таких нет. К девятому она нашла мальчика, но никто его ни разу не видел. К одиннадцатому она перестала верховодить в классе, появились в классе другие уверенные в себе девчонки, но Ксюша по-прежнему знала себе цену. И никогда не разговаривала с Даном. А Дан с ней. То есть, в двенадцать лет, я вслед за Даном перестал бегать за девочками, можно сказать, что и не начинал. Пару раз я пробовал общаться вне школы, даже в кино водил девочку, но потом начиналась эта утомительная переписка, требования написать в скетчбук «красивым почерком», и − обиды. Уже тогда я недолюбливал соцсети. Ещё мне было неловко, что со мной девчонки всегда хорошо, а с Даном – не так чтобы очень хотят общаться. Ещё поэтому я ни с кем не встречался в школе. Так что мы с Даном жили в классе как отшельники, в смысле девчонок. Но в одиннадцатом Дан снова сломался (увлёкся так, что пришлось ЕГЭ пересдавать), бросил меня, пересел за парту к Лизе, а я стал сидеть с Саввой. Вокруг Саввы девчонок было просто море (но не океан), но к 11-му классу его интересовали больше всего деньги и чуть меньше – автомобили-внедорожники, у нас в пригороде плохие дороги, а иногда нет никаких.
К утру мы наклюкались, стали обсуждаьб Жорыча, Савву, мой несостоявшийся рерайт и машины. Дан даже высчитал, за какое время я смогу купить машину. Складывалось впечатление, что автомобиль – цель всей жизни. Он не сомневался, что я буду работать в ресторане, а я, вот, сомневался. Данёк заплетающимся языком мямлил, что что утром его подменяет отец, а он выйдет на работу часам к трём.
Я завалился спать, а когда проснулся сразу полез в телефон. Но сообщения были только от Жорыча Он спрашивал, как я, не нужно ли что-то объяснить, и в конце писал, что ждёт поста не позже завтрашнего дня. «Сами что ли не могут написать!» − я взбесился, но вежливо ответил, что неважно себя чувствую, но постараюсь всё продумать, оправдывался, что я не могу так с бухты-барахты, мне надо продумать концепцию и прочий словесный мусор.
Я поплёлся на кухню. Настроение было свободное, летящее, хоть и с тяжёлой головой. Я вдруг опомнился, что опять проигнорил маму и в срочном порядке написал ей. Она ответила почти сразу и прислала фото живописного вида, из тех, которые вы можете увидеть на всех на свете рекламных баннерах.
Я включил чайник и даже решил рискнуть и включить телевизор на кухне. Я иногда включал телевизор по утрам и смотрел старые мультики. Мне нравились утра перед работой – всегда можно посмотреть стоящий мульт. Но сейчас, как назло, нигде не было мультов, ибо не утро, но я оставил какой-то ненашенский сериал из-за голосов артистов дубляжа. И заварил себе чай. Я вспомнил о рюкзаке, выставил варенье на стол и стал изучать этикетки. Клубника была подписана широким маркером и украшена спиралями в стиле позднего барокко, ну такой намёк мне показалось. Но буквы… буквы божественны, твёрдая рука, все одной высоты, правда буквы стали крупнее за счёт маркера наверное. Да и вообще характер букв снова поменялся. И появились эти барочные завитушки… Земляника была подписана чертёжным шрифтом. Скучный, привычный. Вроде бы и маркер тот же, и этикетка по размеру та же. А видно, что совсем не удалась надпись, рисунок ягоды, рамка. Я стал изучать этикетку внимательнее и увидел, что и наклеена она была наспех, неаккуратно, косо, или соскользнула, пока не засохла… Да уж… изменилось настроение. След от клея я нашёл на дне банки − этикетка наклеивалась совсем недавно, может быть даже вчера.
Я сидел в окружении банок и цедил чай под звуки рекламы чистящего средства и чего-то там ещё. Банки смотрели на меня, а я на них, я воображал их солдатами принца Лимона. На даче у бабушки осталась картонная цилиндрическая банка от лимонных долек. Там дольки под предводительством толстого Лимона- военачальника, маршировали по бесконечному кругу… Я посмотрел на экран. Нет я не дождусь от Тони сообщений. И я написал сам, написал, что жду, что пусть приезжает. Она ответила поздно вечером. Всё это время я сидел на кухне и ждал ответа. Я плохо понимал, что показывают по телевизору, я думал вроде ни о чём, и обо всём сразу. Не могу сказать, что это весёлое занятие думать обо всём сразу. И обо всех сразу. Но иногда приходится, особенно когда засыпаешь или проснулся ночью и мучаешься бессонницей, разные мысли, честные мысли, лезут в голову… становится горько от обид и несправедливости, почему-то вспоминаются именно они. Какие-то положительные для тебя впечатления тоже припоминаются. Я где то читал, что всегда надо помнить о счастливых моментах. Я почему-то вспоминал чаще других ту поездку в Петербург и нервного моего соседа, и ту школу с колоннами, и свою защиту, и ролик Данька − Дан сказал мне как раз за пивасиком, что ему до сих пор приходят уведомления − к ролику почти тысяча комментов и процент лайков и дизлайков стабильный…
Затрясся телефон, и я вслед за ним. Но это писала мама. Я ответил ей пространно, она послала смайлик – вообще на неё не похоже, она всегда пишет обстоятельно: где побывала, что видела, где поселилась, а не глупые эмодзи. Я наконец ушёл с кухни. Лёг на пол, на матрас. От жары я стал спать на полу. Как всё-таки не вовремя сломался кондишн. Надо будет спросить у Дана. И как я забыл спросить. Ах да… ночью не так жарко. Телефон завибрировал снова. Тоня ответила. И мы переписывались целый час. Со стилем у неё полный порядок. Чётко, но не сухо, без этой девчачьей розовухи и словечек типа «бан» и «ор», как у нас в переписке салона. Она извинилась и сказала, что засыпает, только тогда я попрощался с ней. До завтра попрощался. Я спросил, где она живёт, предложил заехать за ней. Но она ответила, что не хочет, чтобы соседи видели её со мной – им скучно и они начнут болтать. Но она дала телефон бабушки и попросила меня написать её бабушке, с обещанием, что будут просто гости, просто прогулка. Я удивился: ты рассказала бабушке? Но она ответила, что не может уехать просто так, что бабушка всегда за неё, что понимающая, а когда увидела мой листок из блокнота, то сразу подобрела. Тоня ещё написала, что маме, она никогда таких вещей не рассказывает, а с бабушкой они ведут задушевные беседы. Делать нечего, пришлось написать бабушке старомодное сообщение с уверениями, клятвами и всем прочим антуражем, который я и не собирался выполнять.
Дальше можно долго рассказывать о моих мыслях, моих чувствах. Всё было не смутно, но как-то ново. Я чувствовал: это навсегда, наконец я встретил близкого человека и она явно не дурак. К утру у меня начались фантазии и какое-то лихорадочное состояние ожидания – такая горячка в которой любят находиться герои наших бессмертных классиков, и я наконец забылся сном.
Глава восьмая. Первое свидание
Она улыбалась мне из заднего окна маршрутки. Она ждала, когда выйдут другие, она сидела в самом конце. На переезде выходили практически все и чапали на станцию. Кто-то из тех, кто только собирался сесть в маршрутку, сказал ей:
− Быстрее шевелись, корова! – люди торопились занять места на стороне, где тень, они не могли полсекунды помедлить, а Тоня реально медлила на двух ступеньках маршрутки, как замерла.
− Хочешь, пешком прогуляемся?
− Долго?
− Я тебе объяснил, где живу.
− Я знаю парк, переезд, кремль, центр. Не знаю твою улицу. Ну пойдём. Я привыкла много ходить.
− Ты когда домой?
− До темноты − кровь из носа. Бабушка будет волноваться.
− Кровь из носа?