В общем, к чему это я тут вспомнила? Я была уверена, что вор-остолоп прозреет, как тот парень из лаборатории, включит всё-таки мозги и совесть. Он сейчас перезвонит, ждала я и надеялась. Но пребывала я в таких надеждах всего несколько минут. До меня, тупой, дошло, что перезвонить-то он не сможет даже если захочет, и ещё тот парень испугался начальства, а этому чего бояться? У него начальства нет. Он просто смеялся надо мной. Может, он ждёт, что я перезвоню, но я не стану больше унижаться, решила я. Жалко безумно телефон, но виновата сама. Ничего отольются гаду кошкины слёзки – только это и успокаивало…
Я позвонила в службу поддержки, авторизировалась с компьютера, и посмотрела последнюю геолокацию – теперь я знала, на какой улице сейчас находится айфон. Бабушка предположила, что злоумышленник вряд ли потащит телефон к себе домой, а если и потащит, то в городе дома многоэтажные, это по всем квартирам ходить. Я заблокировала телефон через службу поддержки, пусть подавится, пусть несёт теперь его на запчасти, хотя может он сам айтишник, ему начинка нужна была. Дальше я съездила в город и восстановила симку – деньги на симке были целы. Так я лишилась айфона перед началом нового учебного года, опять в школе будут издеваться над моим старым кирпичом.
На даче мне окончательно полегчало, отлегло от сердца. Бабушка не пилила, жалела меня. И снова наш постоянный клиент сделал в августе заказ. Я поэтому и вспомнила все обидные истории, всегда буду вспоминать. Сейчас, по прошествии трёх лет, я уже знала, что у него день рождения и что он «проставляется» на работе. Он говорил, что коллеги ждут-не дождутся бабушкиных закусок и вина, что вкуснее, чем в ресторане. Покупатель был болтлив, а в прошлые годы казался совсем неразговорчивым. Приходилось отвечать – он же наш постоянный клиент. Он стал спрашивать меня о школе, спросил меня, в какой я класс я перешла. И я рассказала, что школу закончила. Тогда он поинтересовался. Какие ЕГЭ я сдавала. А дальше спросил, куда я поступила.
− Никуда не поступила. – Мне почему-то стало так обидно, я чуть не плакала.
Он очень заинтересовался, почему-то моим непоступлением, стал вникать в нюансы и подробности, особенно его интересовало, куда именно я поступала, в какие универы. Я рассказала всё подробно, мы ещё полчаса стояли у входа в парк и я подробно всё объясняла – мало ли, может у него кто-то из детей собирается на дизайн.
Сентябрь я проковырялась на даче, собирая грибы и окучивая наши бесконечные грядки. Когда был один участок, я сходила с ума от этих земляных работ, а когда стало два и грядок стало в три раза больше, я перестала умирать на них. Грядки окупались, они приносили стабильный доход, особенно кусты смородины, из красной смородины получалось отличное рубиновое вино. Бабушка всё это время стояла у плиты. Впервые я наблюдала осень на даче, настоящую золотую, как у Пушкина. Осень смирила меня с невесёлой действительностью. К нам часто заходили бабушкины знакомые, иногда я разносила банки по заказчикам, и в город ещё два раза ездила с небольшими заказами. Я полюбила осенние прохладные вечера в хризантемах и сентябринках и космеях м ноготках. Старики, бабушкины знакомые, никуда не торопились, не матерились, рассказывали иногда интересно, но в основном про болезни. Я узнала много нового о болезнях, и о жителях посёлка – тоже популярные темы при разговоре. О том, что я не поступила, бабушка никому не сказала. Мы с ней врали, что я буду учиться на вечернем на дизайнера, чтобы слухи не пускать и чтобы не жалели и не выспрашивали, как это получилась, потому что система поступления для стариков непонятна вообще, даже мама моя не всё в ней понимала. А бабушка так вообще не догоняла. Когда я пролетела с поступлением, она сказала, что я же могу на вечерний подать заявление до середины сентября – наверное в её время было именно так.
Первого октября ничто не предвещало ничего. Время стояло стабильно-грибное, солнечное, дождливые дни остались позади, это было второе бабье лето за осень. Когда я выходила из леса, около полудня, раздался звонок – в лесу телефон плохо ловил, потом я увидела, что они звонили и раньше. Милый женский голос стал спрашивать и уточнять мою фамилию, мой адрес… Я похолодела – неужели из налоговой? Я ужасно боюсь налоговой, но витрину в соцсети не удаляю. У меня в мозгу промелькнуло: ну всё, аут, это кто-то из тех двух мирошевских покупателей, с которыми я списывалась и встречалась, переписка – доказательство. Наверное и зафоткали передачу денег. Я стала вспоминать, был ли кто в парке поблизости, потому что никого вроде бы рядом не было, я всегда смотрю вокруг, после того случая, когда айфон посеяла. Я уже хотела сказать (так меня учила бабушка), что сейчас не продаю ничего, в этом году не успели собрать урожай и всё погибло, а витрина старая, а страницу взломали и я теперь не могу её удалить. Но женский голос задал неожиданный вопрос:
− Скажите, Антонина Александровна, можно ли нашим сотрудникам подъехать к вам и переговорить?
− Вы из налоговой? – спросила я в лоб.
− Нет, что вы. Не волнуйтесь. Мы вовсе не из налоговой. Это по вашему заявлению заинтересовались наши сотрудники.
− А-ааа, вы из… – и я назвала универ номер один.
− Нет, нет, мы из … − и она назвала сайт, куда я послала жалобу на универ номер четыре, дедушкин вуз. Я жалела, что на волне возмущения и недовольства настрочила эти несколько невнятных фраз с просьбой проверить адекватность оценки по композиции. И конечно же я не хотела ни с кем встречаться.
− Наши сотрудники хотят с вами встретиться, − настаивал женский голос, очень мягкий, задушевный, совсем не секретарский.
− Вы понимаете, извините меня, я на даче. Я очень тяжело переживаю свой провал, прихожу в себя и, извините, ни с кем не хочу встречаться. У меня много грибов… − и осеклась: а вдруг всё-таки налоговая, а я проговорилась.
− Никаких проблем. Наши сотрудники подъедут к вам на дачу… Вы не против?
− Я не знаю, надо у бабушки спросить.
− Я сейчас перезвоню вашей бабушке.
− Постойте! А номер… − Но на том конце отключились.
Я как раз зашла в калитку и увидела, как у бабушки затанцевал карман – это вибрировал телефон, бабушка носила передник поверх куртки, зимой поверх пуховика.
Я крикнула бабушке: «не отвечай!», но бабушка уже сказала «алло», потом от неё слышалось: «да, да, конечно», «да, да, хорошо» и «ну что вы», а в конце − «спасибо».
− Бабушка! – закричала я, сложив руки на груди в молитве.
− Ну, Антонина! Ну ты даёшь! Хоть бы предупредила! – зло сказала бабушка.
− Бабушка! Что ты так злишься?
Бабушка пошла на террасу, выпила таблетку, мы с ней сели у крыльца на скамеечке. Когда выкупили участок, мы сразу стали чистить участок от деревьев, но рядом с крыльцом оставили две сосны. Они мешали огороду, но мы их оставили в память о соседке и о дедушке, он любил сидеть с соседями у крыльца, а ещё если лесники предъявят претензии − валить деревья нельзя!, − мы возразим, что деревья есть, остальные погибли в ледяной дождь. По соснам вверх-вниз сновали муравьи, гигантский муравейник был неподалёку, за забором под елью. Я любила смотреть на муравьёв, на их маршрут… Э-эх, хорошо, что сосны рядом со мной.
− Зачем ты написала?
− Расстроилась. Я ещё в вуз номер один написала.
− Оттуда не звонили?
− Думаю, и письма не читали. Сколько им обиженных пишут.
− Но зачем ты вдруг туда написала? – бабушка назвала организацию.
− В интернете прочитала, что можно туда жаловаться на нарушения.