Без обращения, без эмоций вообще. Два сухих скучных нераскрашенных эмоциями нейтральных слова, завуалированное «пошла вон». Что ж: мне не привыкать.
− Да, да иду, − сказала я с заискивающей издёвкой. – А вы идите ко врачу.
− Чтээ?
− Не пройдёт и тридцати лет, как у вас обнаружат диабет, вы станете красным жирным и лысым, у вас не будет денег на парикмахерскую даже эконом-класса, редкие сальные волосья будет трепать ветер. Следите за образом жизни. Не ешьте сладкое, не пейте пиво.
Уф. Всё. Мне полегчало. Я редко кому рассказываю о его будущем, о его старости, то есть охранник был первым, кому я что-то сообщила. Я скрываю способность видеть людей в старости. Под неоновым светом фонаря его снова молодое почти детское лицо светилось неприязнью и плохо скрываемым животным испугом, а сигарета выскользнула изо рта и шлёпнулась на асфальт, в лужу, зашипело.
Мне полегчало окончательно. Почти с лёгким сердцем, если не считать осознания того, что наиглупейшим образом прощёлкала бюджетное место и теряю год, я развернулась и пошла по хмурым улицам. Асфальт подсох, чернели мазутные лужи. Я села на автобус. Он домчал меня до ненавистной столицы с ветерком – города, где нет места его жителям, города, куда приезжают отовсюду заработать, создавая бешеную конкуренцию и вытесняют коренных жителей с бюджетных мест.
Я вернулась домой, села на новенькую софу, найденную на помойке (папа пасётся на помойках из-за старых фоно – треснутые деки идут на корпусы гитары), потом легла и закрыла глаза. Обычно я сразу засыпаю, я так устаю за день, я же почти Золушка. Но этот месяц – нервы, я выбита из колеи, из привычной жизни. Ну ничего, успокаивала я себя, теперь напашусь. Теперь можно куда хочешь идти работать, передо мной открыты все дороги, все пути: можно убираться с самого утра, а не сразу после школы, можно пойти в такси, можно в няньки, в сиделки не пойду, это круглосуточно, да и няньки для грудничка тоже круглосуточно часто, но не всегда. Всё-таки клинер – самое оптимальное, можно брать в день не один заказ, а два. Только где их летом взять-то, заказы. Моим клиентам уборка требуется раз в неделю, а то и раз в месяц, и с сентября по май… Билеты в кино продавать? не моё. Весь день булки просиживать. На кассе в супермаркете − то же: терпеть неадекватов и умереть от геморроя. Но что-то надо делать.
Не спалось… Ни в одном глазу сна и боль – голова, бедная моя голова… Затылок ломило. На следующий год все эти круги ада придётся проходить по новой, при том, что я выдала свой максимум на экзамене, я так хотела пробиться на бюджет, что сама удивлялась работоспособности. Пересдать рисунок, черчение, композицию – не факт, что сдам лучше, на ЕГЭ мне крупно повезло, больше баллов я не при каком раскладе не наберу, хоть сто лет читай все эти повести печальные на свете. Внутренние испытания − рисунок, черчение, композицию – не факт, что сдам лучше на следующий год. А конкурс год от года растёт. То есть образовался тупик. В котором виновата прежде всего я сама. Надо было ехать на электричке. Воистину, когда бог хочет наказать человека, он отбирает у него разум – где-то я такое слышала, не помню где. А если на следующий год сократят число бюджетных мест? Ой-й… Тут меня как током ударило − осенило, как Ньютона и Менделеева, и того писателя, который увидел на столе коробочку и понял что это должна быть пьеса − он мне в ЕГЭ попался и можно сказать спас меня, я его только и любила читать.
Я спрыгнула с софы, поражённая вспышкой озлобленной бьющейся в агонии спасительной мысли. А что если написать в институт? По электронке. Напишу: так, мол, и так, такая вот ситуация, вдруг у вас там местечко освободится, вдруг кто-то доки заберёт, имейте меня в виду. Я включила ноут, села и написала, отправила – дело десяти минут. Потом я решила завтра, точнее в понедельник, съездить и написать письменное прошение на имя ректора – это меня ни к чему не обязывало. Бабушка названивала и названивала, я не брала трубку, я ей всё рассказала, пока сидела под стеклянными дверями, сил разговаривать не осталось. Бабушка успокаивала:
− Я виновата. Мы сейчас люди безмашинные, три женщины, папа твой продал драндулет. Слышу в посёлке: пробки, пробки, они меня не касаются, не сообразила. А ты по этому направлению ехала, по нашему направлению.
Что ей теперь-то ближе к ночи надо? Может, что-то посоветовать, успокоить, но я написала ей, что дома, а завтра вернусь на дачу, и больше не хотела говорить. Что тут говорить-то в такой ситуации? Нечего говорить.
Но вот вернулась домой с работы мама, она всё знала, бабушка ей сообщила. Мама села рядом со мной на софу и сказала:
− Не свезло.
Я бы так не смогла, я бы на месте мамы начала изводить меня вопросами, которыми поедом ела сама себя: почему не подумала, зачем вообще, когда одно место осталась, ждала: проходила первой волной в тот подмосковный, надо было туда сразу и нести, не ждать эфемерных возможностей…
Задним умом все сильны, я тоже, но мама – это не я, она спокойно переносила всё, мой провал был не первый и не самый провальный в её жизни. Папа приполз под утро после какого-то слёта бардов (они у них всё лето эти слёты), желчно проскрипел:
− Лучше учиться надо было.
Лучше учиться, помалкивал бы, сам к общему знаменателю забыл, как дробь приводить, однажды его протестировала, просто поржать. Он сложил отдельно числители и отдельно знаменатели – умора, так ещё с таким серьёзным авторитетным видом, музыкант хренов, гитарист.
Мама обняла меня.
− Плохо, что ты никогда не плачешь, − сказала она, помедлила, обернулась – не слышит ли папа и затараторила: – и правильно делаешь, жизнь у нас с тобой такая, что можно плакать не переставая. Но я верю, Тоня, это временно. Расплатимся с кредитами, ты поступишь на следующий год. Я на работе поспрашивала – много кто со второго года поступает, а то и с третьего. Что ж поделать, раз ты выбрала рисование.
− Мама! Я бы выбрала черчение, но где черчение, там нереально поступить и там тоже рисование.
− Но где-то ты сдавала и черчение. Или я путаю? − это мама про универ номер три, я там на пятидесятом месте оказалась из двенадцати бюджетных.
− Да. Сдавала. Но мне там на шрифтах мало поставили. Да и черчение там специфическое: технический рисунок плюс воображение.
Я теперь всё больше раскаивалась в том, что решила идти хоть куда, но на дизайн. Пошла бы на техническую специальность. Там ЕГЭ − русский, матем-профиль, кое где физика, кое где икт. Я не сильна была ни в чём, сдала бы максимум на 70 – таких баллов в универы вполне бы хватило для заочки, а если бы сдала на 60? Универов, где черчение пока сильное – не так много, это всё механические больше факультеты, я в механике секу неособо, больше даже в электрике. Утюг там или электрокосилку я починю, предохранитель в реле-выключателе поменяю, швейную машинку ни разу не смогла починить. Автомобиль, начинку, ненавижу, а права имею год как. Внутренности механизмов для меня тёмный лес – знаю детали, понимаю кинематику, но когда надо что-то отрегулировать – туплю по-страшному. У нас на даче папин друг, его Самоделкин папа зовёт, а вообще он дядя Саша, он раньше был большой начальник, закончил автомобильный, давно яму выкопал на участке и к нему пригоняют авто на ремонт и диагностику. Вот он на слух всё определяет, любую неполадку, папа говорит, он с детства этим увлекался и ещё «капсулами времени» − ретро-автомобилями. А я ничем не увлекалась, я дедушку всегда слушала и выполняла его задания по черчению.
Не могу утверждать, что я технарь. Мучиться с техническими предметами четыре года совсем не хотелось. Хочется развития, творчества, хочется научиться делать красоту – среду, логотипы, эмблемки, шрифт тот же, да и просто рисовать поприличнее. Хочется – перехочется. В школе не получалось весёлой жизни, я совершенно наивно, по-детски, надеялась, что в универе что-то весёлое всё-таки будет, ну или хотя бы нормальные отношения, чтобы не игнорили меня как в школе.
Об этом я и говорила до утра с мамой, ещё мы обсуждали что обидно: дизайн почти везде, где бюджет, только дневное отделение, а куда я прошла, но «прошлёпала», в универ номер 1, там был вечерний. Я знала от соседки-вечерницы, что на вечернем часто некомфортно, кто сразу после школы. И почему я не написала заявление на вечернее? Рассматривала дневной-то как запасной полигон, вот и не написала. Ну и со старухами учиться не хотелось. Мне хватает старух на даче и на подработках. В этом универе номер 1 мне не напомнили, не предложили вечрнее, когда я подавала доки… Об этом я мучительно думала, когда все легли спать. Не напомнили – повторила я про себя. И тут меня как ошпарило, я села на софе как ванька-встанька, ей богу. Не напомнили! А вот интересно. Может быть, они должны были напомнить? Нет, рассуждала я, жизнь такая, что никто ничего не обязан напоминать, наоборот все всё скрывают, даже как правильно мыть окна. В универе номер три мне вечерний предложили, спросили: будете подавать, я ответила «да» и написала заявление. То есть там предложили, а тут нет. А почему? – опять задал вопрос какой-то внутренний голос, у меня их много этих внутренних голосов, на разные случаи. Ясно почему… Или не ясно? Это нарушение или не нарушение? Да что теперь-то говорить. Теперь неважно всё это. А вот и важно! Легла в кровать. Сна не было. Всё равно так лучше, пусть бессонница, а не забытьё, когда от усталости с ног валишься… Я заснула. И мне снился охранник, такой, каким я увидела его после того, как хорошенько разозлилась. Я совсем не жалела его, и не дай бог к старости самой такой стать. Вот дедушка мой был не такой.
Глава вторая. Дедушка
− Тонька! Будешь студентов заражать.
Дедушка тогда ещё работал, его ещё не вытурили. Он слыл самым злым преподом в своём вузе, брал меня к себе на практические занятия, когда я болела и не ходила в сад. Я, подкашливая, подхрипывая, всасывая или размазывая (в зависимости от настроения) по лицу сопли, сидела за чертёжной доской (в аудитории на каждой парте лежали доски), болтала ногами и по-детски прямолинейно злорадствовала. Я могла и ходить во время занятий, мне всё разрешалось, я вышагивала за дедушкой с умным видом, показывала студентам языки, и даже толкала студентов под локоть – дедушка деланно, напоказ, сердился, но по напряжённым желвакам на жилистой старческой шее, я видела, что «деда» улыбается. Самодельный ножик, перемотанный сине-серой изоляцией, и блестящие «пирамидки» грифельных крошек на белоснежном листе формата А4 . Графитные горки на уровне детских глаз завораживали своей идеальной формой и… обречённостью. Карандаш «2Т» впивался грифелем-иглой в халтурный чертёж. Карандаш «2Т» оставлял тонкий безжалостный шрам на пожелтевшем ватмане. На зачёте дедушка чертежи не читал, он просматривал оборотную сторону, где пропечатались его «замечания и уточнения» по ходу. Чем больше «шрамов», тем сложнее студенту было сдать зачёт. Дедушка и меня «грузил» машиностроительным черчением, заодно и «начерталкой» и «стройкой» без скидки на возраст. «Разрез», «сечение», «вынос», «изометрия», «десятый шрифт», «балка», «секущая плоскость», «зубчатая муфта» материализовались в моём сознании в фантастические существа пострашнее разных там бабушек-метелиц. Детали машин снились мне холодными агрессивными роботами, да и днём мерещились повсюду, вытисняя трансформеров. Всех плохих людей, я, как и дедушка, презрительно называла «шестернЯ». Слово «призма» я произносила уверенно и с любовью, я ласково говорила понравившемуся мне в группе мальчику: «Ты – призма кособокая». А дедушке говорила: «Ты призма прямобокая». Призмы- параллелепипеды − «добряки»: я видела их в быту ежедневно, они были просты и понятны: пакеты кефира и брикеты мороженого в холодильнике, коробки конфет в серванте и книги в полированном шкафу. Заострённые дедушкой шестигранники-карандаши стояли в гранёном стаканчике и на моём столике − я обращала внимание прежде на сечение, а уж после на цвет. «Круглые» карандаши я недолюбливала.
Сигаретно-папиросная коллекция на стене в дедушкиной комнате была параллелепипедной и стала моим любимым дизайн-объектом, сейчас бы её обязательно выставили в каком-нибудь музее современного искусства. Коробочки из-под раритетных папирос со скачущим всадником, пачки «Дуката», «Дымка», «Астры», «Казбека», «Южных», «Опала», «Лайки», «Столичных», «Яв- явских» и «Яв-московских», «Герцеговин» и «Космоса», «Ту» и «Стюардессы» красовались рядами, образуя панно в две стены, побольше тех, что собирают теперь пазломаны. Дедушка боготворил свою коллекцию. Он много рассказывал о мундштуках, о табаке. Я не застала деда курящим − у него было удалено лёгкое. Поэтому, отлучённый от «никотина», он столько и говорил о сигаретах. Я знала, что «Опал» мокрый, что «Беломор» с «Примой» давно не те, и что уважающий себя курильщик никогда не стал бы курить «Яву-столбы». Ещё дедушка что-то говорил о табачных талонах и о том, что лёгкое сильно заболело во времена сигаретного дефицита. Дедушка со всеми, кроме меня, был хмур и подозрителен, защищал от папы. Папа-то хотел отдать меня в музыкальную школу, он там на струнных, на гитаре завотделением. Дедушка с бабушкой и мама отвоевали меня. Мама закончился инженерный вуз, папа познакомился с ней на концерте, он приехал к ним со своей музыкальной группой. Их освистали, а мама пришла извиняться в гримёрку – она была старостой потока. «Это всё из-за шампанского «брют», − вспоминала на каждый новый год мама, − так бы твой папа не решился на мужской шаг». Что мама имела в виду под мужским шагом – поцелуй, секс или обмен номерами телефонов, я не знаю, мама не уточняет, а папа на все мои вопросы отвечает «не помню». Папа помнит только песни, ему названивают мамашки учеников круглосуточно; кроме частных уроков он последнее время постоянно бегает по похоронам и поминкам – его друзья, авторы авторской песни мрут целыми пачками. Я не любитель авторской песни, я с ней живу параллельно, насколько это возможно в нашем доме. Когда продавали машину, папа и мама расстроились сильно, радовалась только я – наконец-то я не буду слушать в машине эти блеяния и выговаривания, почему на диске появилась царапина, как будто нельзя из сети скачать на флешку. Но один раз, в детстве, когда меня пытались развить и таскали по разным мероприятиям, мне понравился концерт во дворе какого-то дома памяти какого-то исполнителя. Это был известный исполнитель. И один раз на прощание с исполнителем пошли всей семьёй, вернулись с диском и давай слушать. Неожиданно мне понравилось, но я была маленькая, сейчас бы не зашло.
Помню, как плакала мама и как смеялся дедушка: с чтением «азбуки», всяких там ещё книжек-букварей у меня возникли странные проблемы. Я считала буквы. Количество баранок «о», количество заборчиков «ш», количество молоточков «т». Также я считала количество букв в словах, количество букв-одиночек, количество строчек, четверостиший, страниц. Стихи ещё я могла пережить: мне нравились строчки-ступеньки, особенно, если одно слово в строчке, и они – скок-поскок – лесенкой, лесенкой, как балки перекрытий в строительных чертежах. Но всё остальное – это была пытка! Я доставала из дедушкиного стола старую готовальню с застёжкой на гвоздики, мерила корешок толстых книжек измерителем, прикладывала измеритель к деревянной линейке, дальше брала железную линейку, и мерила формат страницы. Когда я доставала свой любимый измеритель для малых диаметров и прикладывала его к буквам, бабушка шептала «господи! упокой мою душу!» В школе я тихо ругалась на типографские «очко»-буквы. В чертежах самая узкая буква − «с», а самая широкая – «ю». А в книге было всё не так! Я ругалась, и меня пропесочивали, пытались заставить «просто прочитать»! Это вместо того, чтобы объяснить отличие типографских кеглей от чертёжных! После школы и звонка учительницы я билась в истерике, я орала, обращаясь к готовальне: «Де-едушка! Де-едушка! Бабушка – это злая винтовая канавка, а мама – фреза косозубая!» Дедушка возвращался из больницы и ругал бабушку, но папу никогда. Папу просто не допускали к моему образованию, с папой у нас в семье не очень-то считались, потому что он был творческий, дедушка называл папу «допуском выше предельного». Я же в благодарность никак не обзывала папу вслух, хотя про себя знала, что папа с гитарой − это типичный ходовой винт с предельно допустимым углом отклонения. Папа помогал прятать мне дедушкину готовальню днём в чехлах – у него тогда был целый набор струнных всех мастей, включая балалайку-бас и гусли, а вечером, когда дедушка возвращался домой, я несла готовальню ему обратно. Пока дедушка дома, никто не смел отнимать её у меня.