− Я вроде хвоста за вами.
− Поной, Дан.
− Да что ты: поной – не поной, − Дан злился всё больше. − У тебя вообще машины нет, ты как приживал.
Я внимательно посмотрел на Дана. Дан прав: я всё с Саввой, а стал забывать хорошего друга, хоть и жили мы в одном дворе.
− Что ты всё бесишься Дан?
− А что нельзя? – он нарывался на перепалку.
− Слышь, Данёк! Дорога успокаивает даже психа, Савва становится на дороге почти удавом, жаль, что, когда не спит, азартным удавом. А ты? Я вижу – тебе не в кайф. Зачем ты себя мучаешь? Так ещё и огрести можешь без прав-то.
Дан сел на асфальт, опёрся о дверцу, посмотрел в небо, злорадная улыбка, улыбка таинственная и мстительная пробежала по его лицу. Я похолодел. Никому не пожелаю наблюдать такую улыбку у своего ближайшего друга, которому ты доверяешь, которому ты благодарен, считаешь его чуть ли не самым близким.
− Я не знаю для чего живу, Антон. Плохо мне. Тоска какая-то. Мне всё кажется, что за нами кто-то следит. У тебя нет такого ощущения? – и внимательно выжидающе поднял на меня глаза. Спектакль разыгрывает, что с ним?
Я стал себя винить: я бросил Дана. Ему просто хочется быть с кем-то, общения хочется, а мы от него улетали. Больше он никогда не ездил с нами на своей машине, даже когда вернули права, иногда, раз в месяц, составлял нам компанию, но сидел только на заднем сидении, хоть Савва и предлагал ему поводить.
Глава седьмая. Цвет фруктовых деревьев
Когда вокруг ресторана расцвели фруктовые деревья, а художники, писавшие шедевры обыкновенно вдали, на косогоре, подтянулись ближе к ресторану, те, кто посмелее − к веранде, Жорыч кайфовал, прохаживался, любовался этюдами. Он любил художников, но пейзажи не покупал. Для ресторана он выбирал огромные многофигурные полотна всегда из прошлых эпох, ему их писали на заказ. Я как раз закончил работать, был голоден, и Савва тоже. Жорыч предложил нам продегустировать красное вино, якобы марочное и всё такое, но «для своих». Подтянулся и Дан, и мы потягивали вино, вполне себе заурядное, приторное, мускат, но крепкое – я стал хорошо разбираться в винах, клиенты меня благодарили, один раз − со слезами на глазах. Искреннее «спасибо» – мне не хватало этого на прежней работе. Я любил общаться, и благодарность клиентов ценил выше всего. Я реально начинал себя лучше чувствовать… поэтому серьёзно взялся за дегустацию – чтобы не попасть впросак перед людьми, для которых вечер − праздник. Жорыч шутил:
− Самелье из Мирошева рекомендует…
Решено было взять, если скинут тридцать процентов на десять бочонков, Жорыч нас оставил и указал на часы – он носил часы на цепочке, мы все в ресторане носили жилеты и часы на цепочках – мужики ж Загоскина.
− Полчаса и брысь отсюда – улыбнулся Жорыч. Он любил на грани фамильярности, но по-отечески, указывать, сколько мы можем сидеть.
− Окей, − и мы продолжали сидеть.
Никогда ещё весна не действовала на меня так сильно пьянящим ветерком, ожиданием перемен, надежд на счастье. Может быть, в этом был виноват живописный вид и вся архаичная, абстрагированная от реальной жизни атмосфера и обстановка «Мужиков Загоскина», а может я всё чаще мечтал о переезде вслед за мамой.
− Заметил: ты очаровываешь деловых людей. Что Староверов, что твой новый избранник, − сказал я маме недавно.
Но мама ответила:
− Не напоминай мне о нём.
− Почему?
− Он приходил в колледж.
− Мама!
Я всё больше скучал по Староверову, ничего не мог с собой поделать. Всё понимал, и – скучал. В ресторане чувство обострилось. Как и во всех высококлассных ресторанах на сцене выступали коллективы. Часто заказывали мужские хоры, что-то от цыганщины что-то от Шаляпина – лубочный репертуар, рассчитанный на иностранцев. Но даже с этими слезливыми романсами, застольными плясовыми и прочими хитами прошло-позапрошлого веков, с аляповатой аппликацией декора, я тосковал о вчерашнем, таким недавним и таким далёком. Профессор, читавший нам русскую словесность иногда снился мне, он не дожил до того времени, когда ко мне стали холодно относиться в универе, он умер сравнительно молодым. Остались его учебники. Когда я ему сдавал экзамен он, достаточно жёсткий и скупой в оценках, сказал, что если бы можно было ставить «шесть», он поставил бы мне «шесть»… «Мужики Загоскина» напоминали о Староверове. Кулебяки, сбитни, прочая атрибутика меню и всей обстановки толкали меня вспять, в девятнадцатый, в восемнадцатый, в семнадцатый век. А там и до Средневековья рукой подать. Чем больше вспять, тем меньше знать, говорил Староверов. Я скучал по нему и боялся себе в этом признаться.
− Он приходил ко мне в колледж.
− Зачем?
− Просто поговорить.
− О чём?
− О тебе конечно.
− Обо мне? – я усмехнулся. − И что ты сказала?