− Нет, нет в физическом всё в порядке, − заверил я побыстрее.
− Ну а что тогда? – Савва смотрел с интересом.
− У неё видения, − выпалил я.
− Ясновидящая ведунья? – улыбнулся Савва.
− Именно. Она так утверждает.
− Чё: рили? – опешил Дан.
− Угу.
− По серьёзке?
− Угу. – Я внимательно смотрел на реакцию Дана.
− Не завидую тебе, – сказал Савва. – С больными на голову тяжело. – Ага: а сам он не больной, конечно же, на голову.
− С людьми работаю, заметил: среди тёток нормальные не водятся. Все чёкнутые. Ну это когда в старости, − пояснил Дан.
− Она видит не всё будущее, а кто какой будет как раз в старости, − ляпнул я и заржал как конь.
Ни Дан, ни Савва почему-то не смеялись и смотрели на меня сочувствующе.
− Охереть, – сказал Савва, он ругался в исключительных случаях. – Не общайся с ней, Антоний, на фиг таких Тонь. Мы тебе Антонию найдём вместо Антонины.
− Но я не Клеопатр.
− Бан, полный бан, − сказал Дан. А Савва рассмеялся моей каламбурной шутке.
Мы пошли прогуляться по центру и больше не заводили разговоров о Тоне. Я был почти рад, что её «рассекретил». Но на прогулке то ли от вина, то ли от погоды и атмосферного давления я почувствовал сожаление. Так и Дан, когда стал строчить жалобу Тоне из Петербурга и спалил меня. Зачем я всё это рассказал, мучился я. Ещё Дан возьмёт ей и напишет снова, с него станется. Тоня ему нравится, я и раньше замечал.
Глава восьмая. «Предсказание»
Событие может казаться абсолютно обыденным, рядовым, случайным. Когда оно приводит к роковым последствиям, то сразу поедом едят разные мыслишки о роке и божьей каре. А может это ад соскучился по нам? Всегда в таком случае есть общее, одинаковое − событие происходит неожиданно, его невозможно было просчитать.
Не вовремя заболел тамада. Тяжело заболел и надолго – после празднества, которое он вёл, умудрился сломать обе ноги, так ещё пешком до дома дошёл – я не мог представить, как такое возможно, но он дошёл, он был сильно пьян, может шок у него был, ходят же смертельно раненые в фильмах и даже без головы курица бегает. Лето на пороге, пора свадеб, выпускных, юбилеев и посиделок. Жорыч приказал − именно приказал!− в срочном порядке становиться ко всему прочему ещё и тамадой, ведущим мероприятий. В «Мужиках» приветствовался лубочный стиль под старину, раз попробовав, я погружался в смрад дурновкусия всё глубже.
Я стал намного больше уставать, но всё это оплачивалось. Сценарии мне посылал Савва. Дома под руководством мамы я заучивал стихи наизусть, она всячески меня поддерживала, проверяла, делала замечания – она была преподавателем с идеальной речью. Выучив стихи, которым больше подходили под определения «нескладушки» и «стишата» с рифмой «день-олень» я почувствовал, что стал быстрее соображать. Я вымарывал все глупые глагольные рифмы, посидел в интернете, полазил в книгах, не поленился и сходил в библиотеку − состряпал собственные сценарии праздников. Жорыч меня ещё больше зауважал. Июнь, июль, август. Я работал на износ. Я искренне радовался, что у нас высокие цены: чем выше цены, тем меньше желающих организовать праздник, пусть все валят к конкурентам. Я понял, что мне нравится устраивать детские праздники. Они всегда днём, иногда даже утром. Утром у меня голова лучше работала. Детей встречали аниматоры, а я читал стихи из своего детства, детские шутки из копилки Староверова… Я был в курсе почти всех героев мультиков – я по-прежнему выбирался в кино, но тут бОльшую часть работы брали на себя аниматоры, я же, когда после игрищ дети жрали торт, общался с их матушками. За шарики отвечал тоже я. Не буду об этом распространяться, особенно о том, как взорвалась установка для накачки шаров… Детские праздники у нас всегда заканчивались выходом Михайло-жнеца, в него наряжался незаменимый Филипчик. Да и кенди-бар всегда навязывался рестораном в одной тематике – Михайло-жнец. Жорыч запретил в меню «ненашинские» слова, но кенди-бар всё равно требовали как кенди, а не как русский буфет. Чтобы порадовать Жорыча, я уговаривал родителей на сбитень, а детей на морс, и на пирожочки-мини, а не канапе (Жорыч запрещал канапе, называя это «хрень на спичке»). Ближе к концу августа, когда детских праздников стало особенно много – дачники прощались с летом, − к веранде подошла Тоня. Я заметил её ещё издали. На ней была та же ветровка, что год назад, Тоня надела её в последний наш день, когда похолодало. Тоня стояла вдалеке и смотрела на детей, на аниматоров, на всю эту игрушечно-шаровой кич. Праздник заканчивался, к шести вечера должны были подойти Дан и Савва. Я не хотел, чтобы они её видели. Но и прогнать её не смел. Я читал заключительные рифмовки о радости жизни и счастье быть с друзьями под смачное чавканье подвыпивших отцов семейств. Дети уплетали прощальный торт с символикой героев вселенной, слизанной с древнегреческого Олимпа.
Я спросил у всех, не нужно ли чего, мамочки немного расслабленные от сбитня сказали, что если что, позовут, отцы семейств объявили, что я свободен. Я извинился и вышел на поляну, за террасу, к Тоне.
− Привет, – улыбнулся я.
− Привет, – она радовалась и не скрывала этого.
− Решила навестить?
Она начала что-то сбивчиво говорить о художнике в их посёлке, который тут рисовал − он изобразил на террасе меня, Дана и «ещё парня-блондина, похожего на тебя», а вокруг фруктовые цветы − розовые и сиреневые, добавила она. Заметила, что сирени не видит:
− Сирени что-то не видать.
− Сливы видишь? −я указал в сторону стоянки, по периметру которой желтели сливами деревья. – Они цветут сиреневым. Замучились их подбирать, кислятиной несёт.
− Так давай я подберу, дай мне миску или пакет.
− Нет, нет, Тоня. Мы сами. Тут есть уборщики. Чужим не надо. Ты извини, Тоня, я на работе…