Мы молча дошли до метро, молча ехали в совсем не пустых вагонах, в окружении смеющихся ровесников и угрюмых людей среднего и старшего возраста. Мы попрощались на переходе кольцевой. Именно попрощались, потому что знали: больше нам никогда не встретиться. Я впервые пожалел, что Оксана, как и я, не ведёт соцсети. Так бы я мог иногда заходить на её страницу. Я так периодически делал, если хотел о ком-то что-то узнать…
Глава пятая. Инна
Я вернулся в гостиницу-общежитие. Не хотелось ничего. Кто сказал Оксане создавать мне благоприятную рабочую среду, кто вызвал на корпоратив?
На кухне я поставил чайник. Залил две чашки кипятком, бросил туда сахар и чайные пакетики – кто-то забыл коробки на столе, я и воспользовался. Спустился с чашками вниз, в холл, к охраннику, улыбнулся:
− Чтобы одному не чаёвничать.
Мы проговорили с охранником часа два. О студентах, о попойках и народных гуляниях – так он называл вольное поведение. Он предложил мне сушки:
− Настоящие калёные.
Я захрустел, с удовольствием рассказал о мирошевском хлебозаводе. Охранник поведал о своём городе, о сушках, которые там продаются связками. Я любил провинцию, русскую провинцию, такую же, как наш Мирошев. Она доживала последние дни в вечности, то есть годы, со своими развалюхами. Мы сошлись на том, что за ближайшие сто лет всю провинцию закатают в асфальт, упрячут в бетон, наваяют новоделов.
− А пока живём по старому, по-старинке, – глубокомысленно заключил охранник, и я пошёл спать.
Сразу заснул. Вымотался. Когда проснулся, был полдень. Студенты не топали в потолок, как это случалось в моё время. Я выполз на кухню – чай со стола испарился − жадины-говядины. Я пошарился в ящике стола и нашёл мятую пачку с заваркой, заварил себе пойло − это был даже не чай, какая-то трава, похоже на иван-чай. Но я покрепче заварил. Пить можно, но с трудом. Сахар тоже пропал. Унесли. Протрезвели и унесли, сокрушался я и удивился, что такая ерунда может меня расстроить, пил чай обжигаясь, думалось плохо, совсем не думалось.
Я вышел на улицу без плана действий. Минут пять соображал, какой сегодня день. Вспомнив, что пятница (время хлеба по пятницам – бородатая шутка Староверова) я приободрился, уверенно зашагал в направлении трамваев, ведь пятница – день, когда (по присказке Староверова) хлеб всё-таки дают. Стук колёс и дребезжание растрясли и окончательно разбудили меня, а когда пришлось буквально улепётывать от контролёров, так мозги включились на полную катушку. Сейчас заберу трудовую, а насчёт остального действовать буду по обстановке.
Обстановка в офисе наблюдалась всё та же. И охранник на ресепшн всё тот же – похожий на зверя, мусолил мой паспорт, переписывая данные странным квадратным почерком с обратным наклоном. Я снял бейсболку, чтобы камеры видели, что я не скрываюсь. После семнадцати ступенек и двух лестничных пролётов – знакомая администратор, с натянутой улыбкой и гладкой, без единой микроморщины кожей лица, раньше она сидела секретарём у нашего директора. Администратор взяла мой пропуск худенькими кистями, напоминающими чёрным маникюром пальцы смерти, отодвинула компьютерное кресло, и начала вращаться:
− Чекаешь, на какое кресло поменяли!
− Как здорово, что ты теперь вместо секретарши! – улыбнулся я.
− Я теперь и за секретаря, я за всех теперь. Текучка уменьшилась, собеседования в разы сократились… – Как твои дела, Антоний? Расскажи.
− Как мои дела? Лучше всех! Так, кажется, говорят самоубийцы?
Девушка испуганно посмотрела на меня и, кажется, нажала кнопку под столом.
Я направился за стекло к девчонкам-рекрутершам, где когда-то проходил собеседование – ни одного знакомого лица! Как тогда, так и сейчас я находился в расхлябанном состоянии: тогда − из-за безденежья, теперь – из-за чего-то абсолютно неопределённого, но явно нависшего надо мной, и сгущавшегося как топь, Гринпинская трясина, Ведьмин студень, что похуже безденежья. Хуже нищеты − неизвестность, загадка, которая касается тебя лично. Я приехал в Москву выяснить, но ещё больше запутался, так ещё разочаровался в Тоне, стал её подозревать. Тоню наняли, чтобы подпустила мистики, в которую я не верил и не верю. Оксану попросили писать докладные. Главный, Баскервиль, который на самом деле ничего и не главный, а такой же наёмный, как мы все, просто вип-наёмный, приезжал оценить моё моральное состояние. Эйчариха Инна – последнее звено. Если сначала отказали мне на собеседовании, а потом она перезвонила – значит, по утверждению Тони, её попросили перезвонить. Кто хотя бы попросил-то?
Инна появилась в коридоре, она несла девушкам по подбора персонала распечатки − резюме потенциальных жертв нашей «стабильной» компании, но она смотрела на меня – администратор её вызвала кнопкой. Я двинулся навстречу. Решил открыть все карты. Я широко улыбнулся Инне в стиле наивняк. Она тоже надела маску. Ослепительную маску, чем и выдала себя. Она одаривала очаровательными приветствиями только топ-клиентов, акционеров и Баскервиля. Я хорошо запомнил её на корпоративе. Я, уволенный за непрофессионализм, безработный, никак не должен был удостоиться такой улыбки. Неужели она хочет меня очаровать так же, как я её?
− Привет! – сказала она с каким-то интимным оттенком, настоящая кошечка.
Она изменилась. С женщинами вообще сложно. Они могут меняться кардинально в сущие дни. Я смотрел на Инну и не мог понять, в чём она изменилась. Причёска – та же. Блуза и юбка (жакет, видно, в кабинете). И я понял! Походка. Инна как будто плыла, а не чеканила шаг. Инна стала ниже ростом, чуть выше Тони. Она была не на каблуках! Она была обута в кроссовки.
− Порезалась на педикюре сильно. Пятка. Опухла вся голень! Загноилось – резали, − виновато улыбнулась она.
− А резали-то голень или пятку?
− Не смейся. Наступать не могла. Ужас просто. Пошла называется к новому мастеру. – И кроссовки-то заказала на высокой подошве, какие нашла приемлемые.
− Нет-нет, прекрасно. Тебе идёт. – А про себя подумал: значит, она ростом с Тоню один в один. Если без беленьких своих брендовых говнодавов-то.
− Я трудовую забрать. Ждал-ждал…
− Ах, да. Валерий Яковлевич как раз вчера просил Наталью Николаевну всё оформить и выслать, − Инна снова как-то мялась, что-то недоговаривала.
Ничего себе: почему вчера-то? А отпуск? Оформлен ли отпуск?
− Инн! Если не хочешь здесь, − сказал я тихо, − отойдём обратно в коридор или я подожду обеда.
− Нет-нет, говори потише, и всё. Чтоб крысы не подумали что не то.