Всадник ведет меня в центр лагеря, где уже собралась большая часть жителей. Толпа расступается, как море, пропуская меня и Войну, и плавно смыкается за нами. Я вижу посреди поляны троих мужчин, связанных и избитых. Их сторожат вооруженные всадники Фобоса.
Я как будто забываю дышать. Это те, кто напал на меня.
Я все еще чувствую прикосновения их рук и слышу, как трещит ткань, когда на мне разрывают рубашку. Тогда я была беспомощна, но теперь все изменилось. Смотрю на каждого из связанных. Узнаю в одном из нападавших того солдата, который обратил на меня внимание в первый день. Остальных я не знаю.
Днем они выглядят совсем не так пугающе. Возможно, потому, что сами сейчас испуганы, или, может, потому что это парни немногим старше меня. В каком-нибудь другом мире, они могли бы оказаться моими одноклассниками.
Но не в этом.
Один из Фобосов отделяется от группы товарищей, подходит ко мне и протягивает оружие. Я беру меч из его рук и застываю, уставившись на него.
– Что это значит? – спрашиваю Войну.
Он в отвращении кривит губы, глядя на пленников.
– Wedāw.
Справедливость.
Лишь через несколько секунд я понимаю, что он имеет в виду, и прихожу в ужас:
– Хочешь, чтобы я убила их?
Война ничего не отвечает, лишь складывает руки на груди. Любой намек на нежность, которую он проявлял в последние дни, исчез. Передо мной прежний Война.
Поворачиваюсь к своим обидчикам. Они ведь снова попробуют напасть. Не на меня, так на другую женщину. Возможно, они уже делали это раньше. Эти трое опасны для окружающих, и так будет всегда, пока они живы.
Но разве не то же самое говорит Война? Что все мы злы и не умеем меняться? Ложь! Даже если люди способны на зло, это не означает, что мы обречены его творить. Мы ведь способны и на добрые поступки.
Я смотрю на оружие в своих руках и глубоко вздыхаю.
– Я не буду их убивать, – объявляю я.
Не сейчас и не так. После долгой и тяжелой паузы Всадник возвещает:
– Ovun obē tūpāremi ātremeṇevi teri, obevi pūṣeṇevi teri epevitri tirīmeṭi utsāhe teḷa eteri, obeṭi vuttive iṭu vennē næppe?
Они вторглись в твое жилище, пытались изнасиловать, а ты не желаешь совершить правосудие?
– Это не правосудие, а месть, – говорю ему.
Всадник прищуривается.
– Kē kahatē, peḷivænīki sehi vuttive eke sā sekānevi.
Сегодня месть и правосудие – одно и то же.
– Я не стану их убивать, – повторяю я.
Знаю, должно быть, выгляжу лицемеркой. Я убивала и прежде, а эти трое вовсе не невинные жертвы. Если бы мы встретились в бою, я бы билась с ними насмерть. Если бы темной ночью в Иерусалиме они загнали меня в угол – стреляла бы, не думая. Но рубить мечом связанных людей – это казнь. А я не палач.
Война долго смотрит на меня. В конце концов, он издает низкий гортанный стон и качает головой, будто я – его наказание.
– Abi abē vuttive eṭu naterennē nek, keki evi abi saukuven genneki, aššatu.
Если ты не восстановишь справедливость, это сделаю я, жена.
Всадник, будто крадучись, приближается к мужчинам. Наблюдая за его движениями, я остро понимаю: передо мной Война. Не такой, как люди, и сомневаюсь, что он может измениться. И уж тем более, что он этого хочет. Мои обидчики пятятся, но отступать некуда. Их окружает толпа зевак и всадники Фобоса.