Устаревшая материальная часть тормозила работу артиллерийских авиационных отрядов, и если они все же оказали огромную услугу артиллерии, то прежде всего за счет личной храбрости, героизма и мастерства русских военных летчиков.
Ночные полеты. Еще до начала войны летчик Т. Н. Ефимов проводил на московском аэродроме опыты ночных полетов. В 1915 г. русские летчики уже совершали ночные полеты на фронте. Они стали зачинателями этого нового вида боевой работы авиации.
Ночные полеты русских самолетов были весьма эффективными из-за отсутствия у противника ночных истребителей.
Командир 41-го авиационного отряда подполковник Глубоковеков, одним из первых организовавший ночные полеты своего подразделения, утверждал: "значение для русской авиации ночных полетов огромно по причине:
а) недостатка технических средств,
б) сравнительного их несовершенства,
в) технической отсталости и необходимости продуктивно использовать весь имеющийся запас устарелых, но надежных самолетов… Ночные полеты, — писал он, — происходя в необычной обстановке, требуют проявления и необычных свойств со стороны летчиков. Но этот вопрос, принимая во внимание испытайную доблесть наших летчиков, легко разрешим, необходима только планомерная работа для приобретения навыка" [231].
Практика показала, что благодаря малой высоте полета точность прицельного бомбометания ночью получалась высокой. Авиадивизионы организовали усиленную тренировку летчиков к наблюдателей в ночных условиях. Ночное освещение аэродромов осуществлялось с помощью прожекторов и костров. Прожектор освещал линию посадки, а будучи направлен вертикально, являлся ориентиром для выхода самолета на аэродром. Костры на земле, расположенные в определенном порядке, служили для определения высоты и выравнивания машины при посадке. На концах верхней плоскости самолета устанавливались опознавательные световые знаки: красная лампочка — на левом крыле, белая — на правом. При подходе самолета к аэродрому прожектор освещал место и направление посадки, ракетой с земли подавался сигнал о разрешения посадки. Связь самолета с землей в первое время осуществлялась с помощью световых сигналов, а затем — бортовой рацией.
Из практики ночных полетов было установлено, что при высоте полета 500 м нормальная видимость, необходимая для артиллерийского наблюдателя, достигала 3 км. В целях борьбы с ослепляющим действием лучей прожектора противника русские летчики применяли различные средства — очки, козырьки, щитки и пр. В связи с этим предъявлялись определенные требования к специальному оборудованию самолетов для ночных полетов.
Военный инженер полковник К. А. Антонов писал в Главное военно-техническое управление: "Доношу, что на принятых мною аэропланах "Вуазен" № 385, 487, 672, 689 и 690 поставлено для пробы электрическое освещение, позволяющее совершать ночные полеты"[232]. Освещение осуществлялось с помощью трех прожекторов, питаемых от установленного на крыле генератора, на роторе которого имелся четырехлопастный винт, приводимый в движение встречным потоком воздуха.
Ночные полеты стали в русской авиации довольно частым явлением, хотя были сопряжены с серьезной опасностью для летчика, так как выполнялись на несовершенных самолетах, все приборное оборудование сводилось к счетчику оборотов и высотомеру, привязываемому во избежание тряски к ноге летчика. Правда, на самолетах типа "Илья Муромец", на которых ночные полеты осуществлялись с начала войны, устанавливались креномер и компас. Но войсковая авиация не располагала такими приборами. Только в 1917 г. на "Сопвичах" появились креномер и компас. Однако самолеты этого типа составляли незначительную часть машин, находившихся на вооружении. Поэтому ночные полеты требовали мастерства и высоких личных качеств летного персонала. Обстановку ночного полета можно представить из следующего описания, сделанного военным летчиком Н. М. Брагиным (Юго-Западный фронт):
"Зачастую, возвращаясь с разведки, мне приходилось делать посадку на своем аэродроме почти при полной темноте. Ожидавший моего возвращения технический персонал авиаотряда обставлял такую встречу следующим образом. В центре аэродрома разжигались три больших костра в виде треугольника, причем два костра, изображавшие входные ворота, горели ярко и были разнесены широко, третий, малый костер, зажигался в вершине треугольника. Он горел слабее, и на посадку надо было идти на него между двумя ярко горевшими кострами.
Расчет на посадку делался весьма точно с тем, чтобы коснуться колесами земли перед двумя ярко горящими кострами на освещенном участке, где и увидеть землю для выравнивания самолета. Я совершил несколько посадок в таких условиях, все они кончились без аварий. По своей инициативе я начал разговоры с командиром авиаотряда Вамелкиным о разрешении совершить ночной полет в тыл противника с целью бомбометания. Случай скоро представился. Был июнь 1917 г., шли бои под Конюхами. 2-й артиллерийский авиаотряд стоял в деревне Денисув вблизи Тарнополя. Аэродром был достаточно хорошим. К концу июня, когда развернулось наступление наших войск, из штаба 11-й армии поступили сведения, что немецкое командование перебрасывает войска и боеприпасы к фронту. Это подтвердила и авиаразведка. Переброска шла на грузовиках по шоссе и по железной дороге Львов — Злочув — Тарнополь. Воздушная разведка установила, что железнодорожная станция Злочув забита железнодорожными составами. У меня появилась мысль подвергнуть эту станцию ночной бомбардировке. Изложив свои соображения в докладной записке на имя командования, я получил разрешение на полет.
Самолет "Вуазен" имел максимальный запас горючего 256 кг. Мною было налито только 130 кг, а за счет облегчения решено было взять груз бомб. На примитивных ухватках около бортов гондолы, ближе к крыльям самолета, были укреплены две пудовые бомбы. Одну двухпудовую бомбу и две двадцатифунтовых разместили в гондоле. Общая бомбовая нагрузка составляла 80 кг. Моим товарищем в полете был летчик-наблюдатель штабс-капитан Бонч-Бруевич. Вместе с нами на втором самолете "Вуазен" должен был лететь прапорщик Н. А. Андреев. Его самолет имел такую же бомбовую нагрузку, как и моя машина. Вылететь мы решили около часа ночи, чтобы произвести посадку самолетов на рассвете.
Стояли летние июньские лунные ночи. Взлет со знакомого аэродрома не представлял трудностей. Освещение кабины я сделал от двух сухих батарей и маленькой елочной электролампочки. Горизонт при лунном освещении был достаточно хорошо виден, и вести самолет в горизонтальном полете не представляло затруднений. Сделав круг над аэродромом, я увидал, что самолет Андреева не взлетел — как потом выяснилось, из-за неисправности мотора. Мы взяли курс на высоте 800—1000 м. Залитая лунным светом местность, знакомая по многочисленным дневным полетам, облегчала ориентировку в ночном полете. Шоссе и реки были видны отчетливо. Перед Езерней я повернул самолет в тыл противника и повел его по линии железной дороги на станцию Злочув, которая являлась целью нашего полета. Пройдя линию своих и неприятельских окопов, мы оказались вблизи станции Злочув.
Во время полета я заметил, что иду с тенденцией сноса вправо, о чем поставил в известность штабс-капитана Бонч-Бруевича. От него последовало указание подвести самолет к станции Злочув, ориентируясь по окну самолета, расположенному в передней части кабины под ножным управлением. Я должен был держаться линии железной дороги по правому борту окантовки окна. Когда мы подлетели к станции на высоте 800 м, штабс-капитан Бонч-Бруевич бросил друг за другом две двадцатифунтовые бомбы. Обе бомбы разорвались от станции справа. Тогда мы сделали второй заход много левее, ориентируясь по окну и поглядывая через борт кабины. Штабс-капитан Бонч-Бруевич сбросил пудовые бомбы, укрепленные на бортах кабины. Обе бомбы упали на железнодорожные пути, забитые поездными составами.
Раздались два взрыва. От одной из бомб загорелся, по-видимому, вагон в составе одного из товарных поездов. Уйдя за территорию станции, чтобы сделать третий заход, мы услышали сильный взрыв и увидели, как пламя бушует среди железнодорожных составов. Очевидно, взорвался один из вагонов со снарядами. Бонч-Бруевич выбросил оставшийся груз бомб за борт самолета, и мы полетели обратно. При уходе со станции Злочув отдельные зенитные батареи открыли по нас огонь, но снаряды рвались беспорядочно. Мы заметили два прожектора, в лучи которых наш самолет не попал, хотя работа их началась после нашего первого захода. Обратный полет замедлял боковой встречный ветер. Я хорошо помнил, что имею только один бак горючего. Глядя на бензомер, Бонч-Бруевич сделал заключение, что до своего аэродрома нам не дотянуть. К счастью, мы уже прошли линию фронта и решили сесть на аэродром в Езерне. Там стоял 35-й корпусный авиаотряд, которым командовал в то время летчик Святогор.
Аэродром в Езерне мне тоже был знаком по дневным полетам, и я не раз совершал на нем посадки. Восток начинал светлеть, ночь подходила к концу. Земля стала видна лучше. Зайдя за Езерню, я повел самолет на посадку со стороны видневшихся зданий. Вдруг летчик-наблюдатель заметил, что из нескольких дворов по нашему самолету ведется не только винтовочный, но и пулеметный огонь. Когда я совершил посадку и осмотрел самолет, то обнаружил восемь пулевых пробоин в крыльях, оперении и гондоле. Пробоины тотчас же были заклеены кусочками перкаля и покрыты эмалитом. Обстрел нашего самолета был произведен пехотными частями, расположенными в Езерне, которые приняли наш самолет за неприятельский.
Я решил дожидаться полного рассвета и отдал распоряжение залить бензином оба бака. Не прошло и получаса, как мы услышали на аэродроме тревогу. Оказывается, два немецких самолета довольно низко сделали круг над аэродромом и ушли к себе в тыл. Воспользовавшись свободным временем, я сделал донесение в штаб 11-го авиадивизиона о совершенном полете. Связаться со своим отрядом мне не удалось, что вызвало тревогу всех ожидавших нашего возвращения. Когда совсем рассвело, мы взлетели с аэродрома 35-го корпусного авиаотряда и вскоре благополучно приземлились на своем аэродроме. Солдаты и офицеры уже знали через 11-й авиадивизион о нашем удачном полете. Как только я подрулил к ангару, и мы вышли из самолета, нас подхватили и на руках донесли до беседки, расположенной у радиостанции.
Произведенная днем фотосъемка станции Злочув подтвердила наши предположения о разрушениях после бомбометания. К вечеру я узнал, что аэродром 35-го корпусного авиаотряда днем был подвернут немецкими летчиками бомбежке и обстрелу палаток, в которых находились самолеты. В результате этого два самолета выбыли из строя, а несколько оказались поврежденными. При первой же встрече со мной командир 35-го корпусного авиаотряда Святогор сказал мне, чтобы после ночных полетов я возвращался на свой аэродром, так как немцы отомстили ему за меня и исковыряли бомбами его аэродром".
Воздушная разведка велась как одиночными самолетами, действовавшими на принципах скрытности и внезапности, так и целыми авиационными отрядами или группами с применением авиабомб и пулеметов. Таким образом, разведывательная деятельность авиации нередко перерастала в бомбардировочную.
Летчики, залетая в глубокий тыл противника, сбрасывали на военные объекты небольшие бомбы. Никаких специальных прицелов, бомбодержателей и бомбосбрасывателей в начале войны на вооружении авиации не было. Летчик или летчик-наблюдатель держал бомбу у себя на коленях и в нужную минуту выбрасывал ее за борт. Эффективность бомбометания была невелика, но моральный эффект получался немалый.
Для поражения живой силы противника, главным образом кавалерии, применялись специальные свинцовые пули каплеобразной формы ("стрелы") конструкции В. А. Слесарева, снабженные стабилизатором из жести. Они превосходили размеры нормальных пуль в четыре раза и сбрасывались с большой высоты. На немецкие войска сбрасывали также трофейные "стрелы". "Стрела" весом 30 г была способна пробить брусок дерева толщиной свыше 150 мм. Летчики первой мировой войны вспоминают: "Снижаясь над противником, мы высовывались из кабины и опрокидывали фанерный ящик, в котором находились "стрелы". Падая, они приобретали колоссальную пробивную силу. Я видел, как "стрела", попав в темя всадника, пронзила насквозь и его лошадь" [233].
Начало бомбардировочной деятельности русской авиации было положено еще в 1914 г. как самолетами "Илья Муромец", так и самолетами армейской авиации. В ответ на такие налеты немцы в октябре 1914 г. сбросили бомбу на Венский вокзал в Варшаве. Тогда же русский летчик с самолета "Ньюпор" сбросил бомбу на позиции противника. Бомба была подвешена к самолету при помощи сыромятных ремней. Этот опыт бомбометания послужил толчком к многочисленным подражаниям.
Потребность в бомбометании заставила выработать специальный тип авиабомбы, бомбодержатели и бомбосбрасыватели. Самолет типа "Фарман" мог брать до 24 кг бомб, "Ньюпор" — по одной 4-килограммовой или две 2-килограммовые бомбы.
В ходе войны стали практиковать групповые налеты самолетов с бомбардировочными целями. Летчики 28-го авиационного отряда совместно с летчиками гренадерского авиаотряда произвели удачный воздушный налет на станцию Виткемен и немецкий аэродром. Было сброшено 39 авиабомб, которыми уничтожен ангар вместе с самолетами и вызваны большие пожары.
В Германии стали строить самолеты, специально предназначенные для бомбометания, лишь в 1915 г.; было выпущено 185 бомбардировщиков. В последующие годы их производство неуклонно повышалось: в 1916 г. — 565 самолетов, в 1917 г. — 1133. Всего за время войны Германия построила 3147 самолетов-бомбардировщиков.
Немецкие летчики применяли осколочные бомбы. Они имели в головке длинный наконечник и взрывались над землей. Очевидцы утверждают, что взрывной волной и осколками, разлетавшимися почти над самой землей, они буквально косили траву и поражали все, что встречалось на пути.
Летом 1915 г. немецкие летчики проводили интенсивные налеты на крепость Брест. Ежедневно в течение недели в девять часов утра они появлялись над крепостью. Иногда в день совершали несколько налетов. Объектами бомбардировки являлись железнодорожный мост, эллинг дирижабля "Кондор", вокзал, летное поле со штабелями снарядов. При отсутствии истребительной авиации и зенитной артиллерии бороться с такими налетами было трудно. Правда, бомбометание было малоэффективным.
Русский военный летчик Солодовников в июле 1915 г. провел эксперимент бомбометания с пикирования. На самолете "Ньюпор" он попал под интенсивный обстрел наземных войск. Снарядом был поврежден винт и сорван капот двигателя. Аппарат резко перешел в пикирование. В этот момент Солодовников увидел прямо под собой немецкую батарею и потянул на себя рукоятку бомбосбрасывателя. Бомба точно попала в цель, немецкая батарея взлетела на воздух. Бомбометание с пикирования применил также летчик Шадский, летавший в составе 30-го авиационного отряда на самолете "Ньюпор". Во время крупных боев в Галиции в июле 1915 г. он обнаружил на земле в районе города Черковиц змейковый аэростат противника. Спикировав на цель с высоты 1200 м, Шадский тремя 16-килограммовыми бомбами уничтожил привязной аэростат, затем вышел из пике и спланировал к своим окопам.
[231] ЦГВИА, ф. 2008, oп. 1, д. 317, л. 61.
[232] ЦГВИА, ф. 205, оп. 11, д. 854, л. 18.
[233] Лигов Н. Четверть века. — "Самолет", 1940, № 7–8.