Но мачта у нас все-таки была. И был брезент, которым мы накрывали трюмы. Черный от угольной пыли брезент.
Капитан Воронин немало поплавал на парусных судах.
Под его руководством обычный брезент за несколько часов превратили в паруса.
— Поставить грот! — командовал капитан.
И мы, как матросы древнего парусника, бросались тянуть канаты, закрепляли их узлами.
Наш ледокол снова ожил.
Весь продымленный, под черными угольными парусами, он упорно полз к Берингову проливу. Наверно, со стороны это было странное зрелище.
На пути у нас время от времени появлялись большие льдины. Такие льдины раньше ледокол подминал под себя и шел, почти не сбавляя хода. Теперь они полностью останавливали судно.
Мы спускались вниз и волокли тяжелый якорь на длинном толстом канате. Этим якорем зацепляли льдину и включали паровую лебедку на корме.
Мы подтягивались к льдине, оттаскивали ее под корму и шли дальше.
От Берингова пролива к нам пробивался «Уссуриец».
Вечером мы видели ракеты, которые с него пускали.
В ответ мы зажгли большие факелы.
С «Уссурийца» радировали, что видят наши огни хорошо.
Мы надеялись, что утром встретимся.
Но утром «Уссурийца» нигде не было видно.
Оказывается, за ночь его оттащило назад, к Берингову проливу. Зря он так долго пробивался к нам.
Мы снова поставили паруса.
Рвали лед аммоналом. Таскались с якорем.
30 сентября утром мы были уже близко от мыса Дежнева. Всего 14 миль.
«Неужели нас опять потащит назад?» — думали все с тоской.
Мы уже слышали шум волн, бьющих о кромку льда.
Уже была видна черная, открытая вода.
Ледокол постоянно упирался в большие льдины.
Капитан хриплым голосом орал какие-то команды.
Мы едва слышали их, но все понимали и мгновенно бросались выполнять.
То спустить парус, то, наоборот, поднять.
То бегом на лед. С льдины на льдину.
И долбить, долбить быстрее, чтобы успеть, чтобы не задул обратный ветер.
Взрыв.