Я посмотрел на всех и внезапно почувствовал, какие мы вдруг стали близкие друг другу люди. Самые дорогие.
Перекур кончился, и Лимчер скомандовал:
— Последний час. Не сдадимся?
Из глубины трюма уголь было брать уже труднее. И мы все время торопили тех, кто нагружал там, внизу.
— Сто шестьдесят подъемов! — кричал доктор Лимчер.
— Сто семьдесят! — крикнул он минут через двадцать. — Дотянем до ста восьмидесяти.
Еще бы минут десять — и было бы сто восемьдесят подъемов.
Но около нас уже стояла бригада Громова.
За эту смену мы сделали сто семьдесят восемь подъемов. Перенесли почти пятьдесят семь тонн.
Громов стоял оторопелый и растерянный.
Но когда мы отдавали его людям мешки, он уже командовал:
— А дадим двести! Поставим рекорд!
Было двенадцать ночи.
Ровно сутки назад мы разбивались на две бригады…
Я посмотрел с кормы на лед. Корма сильно уже поднялась.
«Поднялась бы к утру так, чтобы можно было не перегружать больше», — подумал я.
Но в половине шестого утра меня снова поднял Лимчер.
Распорядок дня у нас сбился совсем. Буфетчик весь день накрывал на стол.
Я вошел в кают-компанию с трудом.
На шее кожа была уже содрана. На ногах кожа почему-то почернела.
— Это полопались от напряжения мелкие кровеносные сосуды, — объяснил Лимчер, — у многих так.
Мы сидели вокруг стола. Лица у всех страшно переменились.
— Да, видок у нас, — улыбнулся Лимчер. — Нами только детей пугать.
Еще смену мы работали, и к вечеру весь уголь был перегружен.
Он уже давно не помещался в трюме, а лежал большой грудой на носу.
Но лопасти были все-таки под водой.
Последний груз, который я переносил на нос, были свиные окорока — сорок штук.
— Шабаш, — скомандовал Лимчер, — мыться и спать всю ночь.
Но я не мог заснуть. Я спустился на лед и подошел к корме.
Корма была высоко. Внизу плескалась вода. Мелкие снежинки падали на нее и очень медленно таяли. Вода была совершенно черной.