— …Пей, пей. Это вкусно! — Чисто выбритый папа опять благоухал, и опять у него в руках была надоевшая чашка. Кто-то надоумил его кормить меня одними бульонами.
— Из курицы добываешь?
— Из индейки.
— Хоть бы перцу бросил, лаврового листа. Поговорим?
— Подождем.
— Так я ведь здоров.
— Когда будешь здоров, тебе скажут.
Но со своей Болгарией я все-таки прорвался. Катя, Стас… Ах, сказать бы ему прямо, почему я так быстро смылся из Софии. Что такое гиблое предчувствие возникло во мне, такой страх… Но прямо говорить не получалось. И опять Стас, Катя…
Видя, что остановить меня невозможно, папа слушал, кивал. И только когда я дошел до Иванки, его как подменили.
— Так! А ты что? — Он даже забыл, что я болен. Стал раздражаться, что тороплюсь. Переспрашивал.
— Попросила ручку? Стержни! Да, стержни — это смешно. Иванка? Странное имя для девушки, живущей в центральной полосе. Ну-ка, где ее письмо? Лежи, лежи!
Он надел очки, полез во внутренний карман своего пиджака и вынул оттуда знакомый, мелко исписанный листок.
— А почему оно у тебя?
— Случайно. Ты сунул его в свои заграничный паспорт. А я его ходил менять: есть же все-таки какие-то сроки.
Интересно было смотреть, как он читает. Улыбнулся. Нахмурился…
Потом он пошел на кухню, вернулся веселый, с большим соленым огурцом.
— Хочешь?
Наивный вопрос! Я проглотил его в одно мгновение. А что это папа так смотрит на меня?
— Ты хочешь мне что-то сказать?
— А как ты думаешь?
— Думать нечего. Это написано у тебя на лице.
— Что ж, тем лучше… Но давай все-таки начнем с Иванки. Лично мне очень хотелось бы, чтобы ты ее нашел. Городов, конечно, многовато. Но можно разослать письма. Сто. Двести, в конце концов. А написать следовало бы так…
— Как? Я даже фамилии ее не знаю!
— Описать можешь?
— Во всяком случае, не настолько, чтобы ее можно было искать по приметам. Да и примет у нее никаких не было. Девушка и девушка…
— Почему никаких? Давай раскинем мозгами. Что нам известно о ней? Что мы можем сказать наверняка? Во-первых, хотя бы то, что у нее есть ребенок…
— Какой ребенок?
— Наверное, маленький. Года полтора-два. Тут же все написано!
Он разложил на тумбочке Иванкино письмо, стал считать ее злополучные «это». Раз, два, три… Семь, А теперь мне предлагалось вспомнить ГУМ. Она рассматривала свитера. Какие? Детские.
— У нее нет ребенка!