Мне вдруг ужасно захотелось в точности повторить сцену, бывшую некогда в Благовещенске. Там мы тоже ходили к «одному человеку». Я вспомнил свою тогдашнюю реплику и повторил ее:
— Ты хочешь, чтобы я ей понравился?
Но папа не уловил юмора положения. Как видно, он был слишком озабочен предстоящим визитом.
— Во всяком случае, буду рад, если у вас сложатся приемлемые отношения.
Вера Петровна нас ждала. Стол был накрыт по всем правилам. Она здорово нервничала, мне это сразу передалось.
— Кушайте, кушайте…
— Я кушаю, кушаю…
Короче, собеседники из нас получились нулевые. Выбраться из этого мы не могли. Поэтому папе одному пришлось держать площадку. Сначала он с веселой обстоятельностью рассказывал ей про меня, и я кивал. А потом — мне про нее, и она кивала.
— Да вы кушайте, кушайте…
— Я кушаю, кушаю…
В чем наше расхождение с папой? В том, что он, как я понимаю, считает себя старым. А я вообще всех людей считаю молодыми. Его уж и подавно. Ну что такое под шестьдесят в наше время? Смешно! Знал бы он, на каких красотках я не раз и не два женил его в своем воображении!
Я посмотрел на Веру Петровну, и мне вдруг так тоскливо стало. И такая неприязнь к ней возникла. И такая жгучая жалость. Мятое, старательно раскрашенное лицо. А на нем: «Смотрины!.. Не прохожу!..»
Ну зачем? Зачем, спрашивается, нужно показывать ее мне? Да живи ты с ней, сколько заблагорассудится. Или с кем другим. Но папа так не может. А, ладно! В конце концов я выпил, и мне полегчало…
— И мне, пожалуйста!.. — Вера Петровна потянулась со своей рюмкой.
Я налил ей доверху. Пускай. Ей тоже надо.
— За знакомство!
Через минуту или две она совершенно осоловела. Папа тоже был в некотором градусе. За столом возникла та легкость, когда самое время кому-нибудь сесть за пианино или взять в руки гитару. Гитара появилась в руках у папы. Он дернул одну струну, другую.
— А ты так и не научился? — сказал он мне.
— Не-а!
— Напрасно! — сказала Вера Петровна. — Это… Вот… Если хотите, я вам что-нибудь спою.
— Конечно, хотим! — сказал папа, сурово глядя на меня.
— Очень, очень хотим! А у вас какой репертуар? Классический?
— Вообще-то романсы, — сказала Вера Петровна. — Но для вас… — Гитара в ее руках издала какие-то знакомые звуки. — И хотелось бы, чтобы мы все вместе. Вот так я сделаю рукой, а вы подхватите. Слова простые: «Хотят ли русские, хотят ли русские…»
— А, это мы знаем! — сказал я.
И тут началось. Вера Петровна пела. Даже неплохо, наверное, только очень старательно. А мы с папой тоже старательно, по ее команде, вскрикивали.
…Я вдруг мысленным взором увидел себя и папу в тот далекий вечер. Больше всего мы были похожи на двух бездомных псов, которые подавились одной костью — и ни проглотить ее, ни выплюнуть. Вот Вера Петровна взмахивает белой, веснушчатой рукой, а мы послушно взвываем: «Хотят ли русские, хотят ли русские…»
Где-то на третьем куплете я увидел, что еще чуть-чуть — и папа не удержит в глазу большую мутную каплю. Тогда я встал со стула и тут же грохнулся на пол. Как вязанка дров.
Они оба заохали, забегали вокруг меня, и вся музыка кончилась.
Когда мы шли домой, папа крепко держал меня под руку.
— Тебе нельзя столько пить, — сказал он. — Я в твои годы…