— Это еще что! — сказал я. — А вот я знал одного человека, который имел странную привычку по нескольку часов стоять на улице и делать вид, что он читает газету. Там, в чашке, было десять рублей. Ты взял?
— Да! Я их национализировал. Терпеть не могу шпионов. И если я тебя приглашаю в ресторан, то только в целях экономии. Давать бал дома всегда дороже.
— Чепуха, — сказал я. — Хватит нам на сегодня оперного театра. Давай сюда десятку. Я тебе сейчас прямо сюда такой обед доставлю, что ты закачаешься. Да еще и сдачи принесу.
— Сдачу можешь взять себе, — сказал папа, — как всякий меценат, я хочу, чтобы мой поэт ни в чем не нуждался.
Мы пошли в оперный театр. Папа выдавал красоту. Он побрился, погладил брюки. И вообще я заметил, что внешний вид очень зависит от настроения.
— Квадрига! — сказал он про лошадей, которые стоят на крыше театра. — Четверка, говоря другими словами.
В этот день была не опера, а балет. Что-то из жизни чертей. Больше всего мне понравилось оформление.
Я не могу сказать, что все остальное меня не интересовало. И музыка была красивой, и танцевали, наверное, хорошо. Но папа — странный человек. Он действительно составил мне такую программу, что я уже ни от чего не могу получить удовольствие. За те пять дней, что мы в Москве, мы побывали: два раза в театре Образцова, два раза в театре «Современник», в Третьяковской галерее, в Оружейной палате, в каком-то городке, куда надо ехать электричкой и где стоят роскошные дворцы очень знаменитого не то графа, не то князя. Кроме того, несколько раз мы ходили в кино, осматривали Выставку достижений народного хозяйства. И это не все. Был еще целый ряд мероприятий, которых я уже и не помню, В голове у меня все перемешалось, сил никаких нету. И теперь вот я сижу в Большом театре, смотрю, как танцуют черти, и мне хочется только одного — чтобы скорее все это наконец закончилось.
В перерыве мы пошли в буфет. Там все было очень интересно. На маленьких столиках стояли бутылки с пивом и лимонадом, много закусок.
Каждый брал, что хотел. Я съел четыре бутерброда с красной икрой, а папа только пил пиво и смотрел по сторонам.
— Одни иностранцы, — сказал он, — прямо нашествие.
— Где ты видишь?
— А ты прислушайся.
И действительно, почти за всеми столами разговаривали не по-русски.
Недалеко от нас совсем одна за столиком сидела высокая черноволосая девушка с незажженной сигаретой в руке и прислушивалась.
Мне это было неприятно, и я сказал папе, что пора идти.
— Пора, — сказал папа, — мне еще покурить надо. Сейчас рассчитаемся и пойдем.
Но официантка не подходила. Прямо хоть лови ее. Мы могли просто встать и уйти. Я сказал папе.
— Ты думаешь?
— Уверен.
— А вот давай попробуем.
Мы встали из-за стола, и тут же к нам подошла женщина в белом фартуке.
— Четыре икры, два пива.
Вот это работа! Она даже как следует не посмотрела на стол.
Сразу видно, что папа не первый раз в этом театре. Он не стал курить там, где все, а повел меня куда-то вниз, к гардеробу. Мы сели на длинный диванчик. Вдоль стены стояло еще несколько таких же диванчиков. Кроме нас, никого не было.
— Когда-то я очень любил балет, — сказал папа, — вот здесь, в этом театре, я познакомился с твоей мамой. Она тоже любила балет. А тебе не нравится?
— Я просто устал. Всего очень много. У меня уже несварение желудка.
— Грамотный какой, — сказал папа, — скоро будешь говорить: «Мы — медики». Ты видел этот дом?
— Видел.
— А где ты был, когда я читал газету?