Удары повторились.
Он вскочил так порывисто, что хрустнули суставы и на лице его изобразилась гримаса боли. Потер колено, затем медленно подошел к двери. За ней стоял один из его учеников, держа что-то в руке.
— Учитель Аристомах, получено послание для тебя.
Аристомах брезгливо протянул руку. Это был холщовый сверток, перевязанный веревкой. Снаружи не было никаких внешних знаков, указывающих на его происхождение.
— Не знаешь, кто его прислал?
— Нет, учитель. Я спросил у гонца, но, похоже, его передали анонимно.
Аристомах с подозрением посмотрел на сверток, пытаясь угадать его содержимое.
— Спасибо, — пробормотал он, закрывая дверь.
Положил сверток на стол и разрезал веревку.
Развернув ткань, он увидел сложенный пополам пергамент. Некоторое время он рассматривал его, не прикасаясь. Внезапно ему показалось, что температура в комнате упала на несколько градусов и за его спиной кто-то стоит. Он быстро оглянулся через плечо.
Нет, кроме него, в комнате никого не было.
«Это всего лишь пергамент», — упрекнул он себя.
Первое, что он увидел, разворачивая свиток, был пентакль. Символ, использовавшийся пифагорейцами для приветствия и опознания своих, успокоил Аристомаха. А он-то думал…
Но что это? Пентакль перевернут и обращен острием к тексту. Дыхание Аристомаха ускорилось, он начал читать, а руки мелко задрожали:
«Брат Аристомах, я рад снова приветствовать тебя».
Его пронзила уверенность в том, что письмо принадлежит человеку в маске, мало того, он с ним знаком. Взгляд затуманился, и ему пришлось схватиться за край стола. Его разум кипел, лихорадочно отыскивая воспоминания об этом человеке: это был некто, с кем он вел сердечные разговоры и чье могущество в ту пору еще не раскрылось с той силой, которая проявилась позже. Это был кто-то…
Он заставил себя продолжить чтение:
«Наверняка тебе интересно, сколько действий нужно сделать в моей процедуре приближения к корню из двух».
Аристомах заглушил крик и уронил пергамент, словно тот обжег ему руку. Он слышал, как смех прокатился эхом, и заозирался по сторонам. Во имя Пифагора и Аполлона, как могло в письме говориться о том, о чем он думал в момент его получения? Он вскочил со стула и прошелся от стены к стене, зубы его отбивали дробь.
«Больше не буду читать», — решил он.
Остановился у двери и напряженно уставился на стол. Он знал, что должен избавиться от пергамента, но в то же время чувствовал к нему странное и непреодолимое влечение. Он пересек комнату и снова схватил свиток.
Это было и письмо, и математическая работа. Он вчитался повнимательнее, и через минуту на лице его изобразился ужас. Он смутно угадывал, что за символами и диаграммами темнеет пропасть. Расшифровать их становилось все труднее, но ему не обязательно было все понимать, чтобы предугадать последствия.
Дойдя до середины письма, он упал на колени. Глаза продолжали углубляться в этот кошмар, равнодушные к его страху и будто бы наделенные собственной волей. Он почувствовал, как густая, мрачная тьма поглощает его тело и проникает в разум.
Аристомах успел закрыть глаза, прежде чем добрался до конца, но было уже поздно.
Он и так понял слишком много.
Глава 91
11 июля 510 года до н. э
Заседание Совета в тот день очень встревожило Пифагора. Хотя его присутствия было достаточно, чтобы держать Килона в страхе, он понимал, что политик продолжает набирать силу.
Он созерцал вечный огонь перед статуей Гестии в Храме Муз.
«У нас слишком много уязвимых мест, — размышлял он, — и все они внушают беспокойство».
Человек в маске все еще был на свободе, к тому же отныне стал хозяином чудовищного Борея; Главк вроде бы успокоился, однако еще совсем недавно вручил гору золота их врагу, а его смесь могущества и неуравновешенности по-прежнему представляла скрытую угрозу; Килон с каждым днем становился все нахальнее и набирал сторонников — по-видимому, ему помогало золото человека в маске; проблема преемственности так и не разрешилась, при этом потеряно несколько лучших людей. Пифагор надеялся решить ее в ближайшее время, создав синклит. И наконец, рост братства зашел в тупик после того, как им пришлось отложить римский вопрос.