А. В. Поджио писал о «слепом доверии» со стороны арестованных, которое обусловило то «чистосердечие», с которым они «пустились… в русскую откровенную болтовню», предоставив тем самым возможность для «зверских наказаний». Мемуарист приводит главный элемент «обработки» обвиняемых следствием: «Сущность их увещания состояла всегда на том же милосердии царя, на желании его знать одну лишь истину и пр.» [346]. Один из самых «несдержанных» в открытии самых «криминальных» эпизодов в истории тайных обществ, А. Поджио упоминает и собственные побудительные мотивы к откровенности: не называя прямо надежду на помилование, он характеризует свою линию поведения как «откровенность, не допускающую коварной, вероломной цели в допросителях»: «Мы ожидали не… наград, а должного, соразмерного наказания… Сначала, когда стали на нас злобно напирать, и мы пошли было в отпор и держались, насколько было сил; но когда борьба стала невозможной против истины доносов и самих действий… мы как-то стали свыкаться с своими следователями: взведенные ужасы (угроза расстрела, других тяжких наказаний. – П. И.) теряли свое значение, и мы мало-помалу пришли к тому заключению, что дело должно будет принять оборот более разумный! Казалось, что дело… должно было утратить свое прежнее значение и подвергнуться не преследованию, а исследованию…»[347].
Таким образом, многие из подследственных, и в первую очередь те, против которых был значительный уличающий материал (участники мятежей, руководители тайных обществ), поверили в то, что за подробные и «положительные» показания по запрашиваемым вопросам они получат если не помилование, то по крайней мере значительное смягчение своей участи.
Все сказанное, однако, не означает, что арестованные (в том числе наиболее «откровенные» в своих показаниях) признавались «во всем», что их показания есть адекватное отражение реальной ситуации. Наблюдение о большой степени откровенности касается безнадежно скомпрометированных и державшихся линии «полного раскаяния»; оно напрямую относится к тем вопросам, которыми особенно остро интересовалось следствие. Однако это не значит, что подследственные не могли утаить информации, опасной для них самих или для лиц, принадлежавших к родственному либо дружескому окружению. Другие подследственные, прежде всего менее замешанные, находившиеся на периферии деятельности тайных обществ, принадлежавшие к низшим разрядам членов, или просто рядовые участники декабристской конспирации имели больше возможностей укрыть от следствия обличающие факты (степень участия в тайном обществе, сделанные приемы новых членов, осведомленность о целях тайного общества и т. д.). Более того, учитывая условия следствия, нет ни одного аргумента, позволяющего утверждать, что хотя бы один из подследственных говорил полную правду и ничего не скрывал. Даже наиболее раскаявшиеся подследственные, демонстрирующие свою искренность, открывающие новую информацию, обвиняющую других, одновременно могли скрывать некоторое количество уличающей лично их информации.
Наиболее распространенная тактика, которой придерживалось большинство подследственных под давлением обильных уличающих показаний и прямых улик, находившихся в распоряжении следствия в самом его начале (обстоятельства мятежей, доносы, взятые документы, первые показания скомпрометированных), как верно подметили исследователи вопроса, вовсе не была тактикой полного и «чистосердечного» признания. Исследователи определяют эту линию защиты как «тактику полупризнаний предъявленных… конкретных обвинений с одновременным „снижением“ оценки фактов, о которых шла речь…»[348].
«Полупризнания» – это признание части фактов с отрицанием других предъявляемых улик, которые могли бы значительно увеличить обвинительный материал прежде всего против автора показания. Эту тактику по возможности использовали и многие из наиболее «виновных» подследственных. Содержание ее и основные слагаемые выявлены при анализе линии поведения на следствии таких лиц, как С. П. Трубецкой, Н. М. Муравьев, и ряда других лидеров тайных обществ. Н. М. Дружинин характеризовал существо дела так: «По содержанию поставленных вопросов Н. Муравьев быстро улавливает, о чем можно открыто высказываться и о чем следует безнаказанно умолчать… За редкими исключениями его показания сотканы из действительных фактов, которые подтверждаются перекрестными данными… но благодаря систематическим умолчаниям освещение деятельности общества оказывается совершенно неверным и определенным образом воздействующим на следователя: Н. Муравьев старался представить эту деятельность и более „невинной“, и значительно менее сложной»[349]. Эти выводы и наблюдения вполне объяснимы: раскрывать все обстоятельства дела, особенно те, что усиливали вину, было бы неоправданным риском.
Не следует при этом забывать, что в условиях следствия, когда отрицание факта или другого свидетельства могло быть квалифицировано как «запирательство» и повлечь за собой обвинение в укрывательстве фактов и ужесточение наказаний, обвиняемый не может полностью отрицать предъявляемые свидетельства, при имеющихся против него конкретных уличающих показаниях.
Приемы полного отрицания, свойственные менее замешанным лицам, применялись и представителями основной группы обвиняемых. Они прибегали также к «смягчению» обвиняющих показаний, «снижению» значения упоминаемых в них фактов. В силу этого имеющиеся показания открывают перед исследователем ту противоречивую картину, которая долгое время смущала историков: полное противоречий описание деятельности тайного общества, которое содержит разные, порой – диаметрально противоположные оценки одного и того же события, факта или лица. В целом образующаяся картина достаточно неправдоподобна: действовала одна небольшая группа руководителей, другие участники не действовали и в большинстве своем даже не сочувствовали цели тайного общества. Эта картина – результат влияния линии защиты подследственных в условиях процесса и, вместе с тем, результат давления на лидеров тайного общества со стороны следствия.
Следственные показания – это в своей основной массе ответы на «опросники», которые содержали прежде всего ту информацию, которая интересовала расследование. При анализе содержания показаний необходимо иметь в виду, что в ответах на вопросы страдает полнота освещения: даже формулировки «вины» в итоговых документах следствия зачастую далеки от выявленного значения того или иного члена в тайном обществе. Еще один важный момент: подлинный характер связей наполняется радикальным с точки зрения обвинения содержанием, в силу особого внимания следствия к «государственным преступлениям».
Для решения современных задач исследования документов следственного процесса представляется, что учет обстановки следствия, а значит обстоятельств происхождения следственных материалов, должен включать весь комплекс факторов, определяющих тенденциозность заложенной информации, в особенности – интерпретирующих ее оценок, а также особых «фигур умолчания», заложенных в этих источниках.
В этом отношении наиболее последовательной представляется позиция И. А. Мироновой. Исследователь обращала внимание на то, что при использовании следственных материалов необходим учет особенностей происхождения этого источника. Она отмечала, что и следствие, и подследственные искажали подлинный характер реальных отношений. Следствие, сосредоточив свое внимание на планах цареубийства и «бунта», создавало тенденциозную картину деятельности конспирации. Но и подследственные, со своей стороны, также «старались затушевать свое участие в тайном обществе, обойти острые вопросы в его деятельности… о многом умалчивали или говорили вскользь»[350]. Все это затрудняет работу с документами политического расследования; содержащиеся в них данные требуют тщательной проверки, сопоставления и комплексного изучения.
Главным элементом анализа является учет условий происхождения документов. И. А. Миронова показала, что в условиях следствия нужно учитывать, во-первых, приемы следователей, и, во-вторых, тактику поведения подследственных. Направление следствия сужало круг рассматриваемых вопросов. Поэтому значительная часть информации о реальных конспиративных связях осталась за пределами показаний. Другой основополагающей причиной неполноты данных, содержащихся в этих показаниях, являются приемы защиты обвиняемых. Различные варианты линии поведения на следствии в основной своей части предусматривали создание у следователей впечатления откровенности и полноты признаний, «раскаяния» подследственного. Одновременно обвиняемый, понимая из задаваемых ему вопросов, что известно следствию, а что оно не знает, пытался скрыть новые обвиняющие его данные, обойти наиболее опасные для него вопросы.
К этому следует добавить необходимость анализа содержания показаний с точки зрения достоверности и полноты данных, степени осведомленности и мотивов их авторов, возможных каналов поступления к ним заложенной в показаниях информации и т. п.
Метод сопоставления показаний между собой, а также с данными других источников, по мнению И. А. Мироновой, является основным для установления достоверности отдельных показаний[351]. По нашему мнению, при сопоставлении показаний следует особенно иметь в виду время получения того или иного показания, учитывать избранную тем или иным подследственным линию поведения на процессе и вытекающую из нее степень откровенности.
В. А. Федоров также отмечает, что при анализе содержания материалов следствия «…никак нельзя полагаться на полноту и абсолютную достоверность этой информации», откровенность многих подследственных была кажущейся: им многое «удалось скрыть или представить в безобидном виде». Исследователь особо подчеркивает, что демонстрация откровенности и раскаяния со стороны подследственных нужна была для того, чтобы «избежать обвинения в запирательстве»[352].
Вместе с тем, констатируя приемы сокрытия на следствии обвиняющей информации и других сведений, признавая неполноту сведений следственных показаний, «кажущуюся откровенность» большинства декабристов, сложный характер источника и выдвигая в этой связи требования критического отношения к содержанию следственных показаний, в своей реальной практике исследователи, за небольшими исключениями, демонстрируют противоположные подходы. Так, в вопросе об участии какого-либо лица в декабристском обществе, историки предпочитают чаще всего воспроизводить вердикт или решение следствия, не стремясь в случае противоречивой ситуации вокруг того или иного привлеченного к процессу подозреваемого критически проверить те показания, которые поступали в ходе процесса. В подавляющей своей части оправданные на следствии лица традиционно рассматриваются как лица, «взятые случайно и затем освобожденные» после выяснения их непричастности к делу[353].
Итак, несомненно, что борьба подследственного со следователями проходила и по вопросу о персональном составе тайного общества. Предметом сокрытия были, несомненно, прежде всего, те обстоятельства, которые вели к усилению вины самого автора показаний. Вовлечение в орбиту следствия новых людей, новых фактов и обстоятельств, помимо всего прочего, угрожало новыми обвинениями в адрес самого уличителя. Важную роль играла возможность оставить за собой первую интерпретацию ставших известными конспиративных отношений с выгодной для себя стороны.
Рассматриваемая проблема выводит исследователя на вопрос о том, почему следствие в некоторых случаях не придавало значения показаниям, выдвинутым со стороны главных подследственных в отношении тех или иных лиц. Следует предположить, что следствию не хватило убедительных данных для заключения о виновности оправданного лица. Причиной такого положения могло стать как уничтожение улик по делу, бумаг (свидетельства об уничтожении улик доносят до нас имеющиеся источники[354]), так и влияние линии поведения подследственных на допросах и в показаниях.
Источники сохранили достаточно ясные и недвусмысленные свидетельства о различных линиях поведения на следствии и тактиках защиты. Наряду с линией откровенных показаний зафиксированы советы держаться тактики полного отрицания в показаниях и на допросах. В этом контексте вполне закономерным становится вопрос о тех членах тайных обществ, кому такого рода тактика принесла положительный результат, способствуя их освобождению от подозрений и «очищению» в ходе расследования.
Так, В. П. Зубков свидетельствует о предложениях держаться тактики умолчания на следствии: это предложение сделал, по его словам, по дороге из Москвы в Петербург П. А. Муханов, уже будучи арестованным: «…думая, вероятно, что я принадлежу к обществу, сказал мне, что не надо ни в чем признаваться»[355].
Воспоминания Н. В. Басаргина содержат прямое указание на предварительное соглашение об отказе от показаний, которое было инициировано Ф. Б. Вольфом[356]. Договоренность (фактически – сговор) о полном отрицании существования тайного союза была заключена группой офицеров штаба 2-й армии перед арестом. Это соглашение было принято в достаточно широком кругу участников Южного общества – о нем сообщил следствию П. И. Фаленберг. Перед арестом они договорились ничего не говорить на допросах о тайном обществе. Они полагали, что «…можно спастись, если не признаваться, ибо доказательств… быть не может…», а обвинителям «уличить нет возможности»[357]. В деле П. Ф. Выгодовского сохранилось свидетельство о наличии особых наставлений, где были записаны основные правила поведения при допросах, очевидно, на случай ареста и привлечения к расследованию. В письме П. Г. Дивова (разбиравшего бумаги Выгодовского и Люблинского и переводившего их с польского языка) А. И. Чернышеву от 14 марта 1826 г. говорилось: «В присланных вашим превосходительством бумагах Юлиана Люблинского и Выгодовского не нашел я много замечательного, однако же черновой отпуск, или проект, наставления как действовать при допросах, обратит, без сомнения, внимание ваше… Сие странное и непонятно в какой цели сочинение вероподобно откроет некоторые замыслы…». К сожалению, упомянутое «наставление» до сих пор не обнаружено[358]. Уже сами по себе приведенные факты свидетельствуют о том, что будущие подследственные задумывались над выработкой системы защиты на случай ареста и расследования по делу о «государственном преступлении»[359].
По нашим наблюдениям, более опытные, более старшие по возрасту участники значительно упорнее отрицали обвиняющие их свидетельства, и тем самым, в конечном итоге смягчали свое наказание. Очевидно, применявшиеся на процессе методы воздействия оказывали гораздо меньшее влияние на умудренных жизненным опытом подследственных. Представители старшего поколения, участники Союза благоденствия – наказанный без суда Ф. Н. Глинка, его ближайшие товарищи по Союзу, освобожденные без наказания Ф. П. Толстой и Н. И. Кутузов – отрицали политический характер тайного общества, свое участие в политических намерениях и планах заговорщиков. Сходной тактики придерживались бывшие руководители Союза благоденствия И. А. Долгоруков и П. П. Лопухин, принадлежавшие к старшему поколению участников движения, но под напором уличающих показаний они были вынуждены признать то, что на собраниях участников союза обсуждались и политические вопросы. А. В. Капнист первоначально отрицал свое участие в тайном обществе политического характера, но затем был вынужден признать это, равно как и предложение вступить в Южное общество, сделанное ему Бестужевым-Рюминым. Участник одной из дочерних организаций Союза благоденствия, сын известного флотоводца Н. Д. Сенявин, уже прошедший через испытания допросами во время расследования доноса А. Н. Ронова (1820 г.), несмотря на имевшиеся показания о членстве, полностью и до конца отрицал это (наказан без суда). Очевидно, эти лица не питали никаких иллюзий относительно неминуемых последствий от даже незначительных признаний в рамках обвинительного процесса.
Сама возможность полного отрицания («запирательства») имевшейся обвиняющей информации легко обнаруживается при изучении материалов следствия. Так, А. Н. Фролов полностью отрицал свою принадлежность к декабристской конспирации, несмотря на показания целого ряда участников тайного общества. Следствие, однако, не поверило ему и признало его полноправным членом Южного общества. Ф. М. Башмаков отрицал свою осведомленность о существовании тайного общества, знание его цели и планов мятежа. Следствие также не поверило его отрицаниям, и он был предан военному суду в 1-й армии. А. Мартынов в ходе допросов в Тульчине также полностью не признал своего членства в Южном обществе; о противоположном свидетельствовал целый ряд участников Южного общества, в том числе лицо, принявшее его в тайное общество[360]. Таким образом, можно сделать вывод о том, что некоторые из членов общества стремились до конца отрицать свое участие в деятельности конспиративного общества, чтобы избежать наказания, однако потерпели неудачу из-за имевшихся против них убедительных уличающих свидетельств.
М. И. Пущин, согласно его воспоминаниям, вооружился перед первым допросом «всевозможными отрицаниями»; причиной послужило то обстоятельство, что он не знал, арестован ли его старший брат, вовлекший его в заговор; по собственному признанию мемуариста, на первом допросе он скрыл свою осведомленность о заговоре[361]. Степень его откровенности на первом допросе в силу этого была крайне незначительной. Разумеется, М. Пущин не был одинок в стремлении предельно ограничить сообщаемую информацию, в особенности по вопросу о составе участников раскрытого правительством тайного общества и заговора. Характерны в этом смысле показания И. Пущина, который, по собственному утверждению, не мог назвать участников Практического союза, поскольку, по его мнению, обстоятельства, связанные с этим обществом, не входили в круг расследуемых вопросов. Еще более показательна позиция, занятая И. Д. Якушкиным, который первоначально строго держался правила: назвать никого не могу, так как связан честным словом. Нередко подследственные называли в качестве активных заговорщиков уже умерших товарищей и даже вводили следователей в заблуждение, называя никогда не существовавших лиц, как это сделал тот же И. Пущин, который, не желая назвать фамилию действительно принявшего его в Союз спасения Бурцова, показал о неком капитане Беляеве[362]. Следует признать, что в большинстве случаев тактика отрицания (полного или частичного) наиболее отчетливо прослеживается в первых по времени показаниях.
Наконец, выделим еще один вопрос, важный для изучения недоказанной вины на следственном процессе. Комитет был незаинтересован в полноценном и последовательном расследовании некоторых обстоятельств дела: за этим стояли интересы высшей власти. По-видимому, современные исследователи декабристского процесса правы: император решил провести дознание по отдельным остро интересовавшим его вопросам в рамках секретного следствия, в значительной степени не относящегося к сфере занятий Следственного комитета[363]. Так, обнаружение связей ряда высших лиц государства с вскрытой антиправительственной деятельностью мятежников и заговорщиков подрывало авторитет власти, превращало дело в нежелательный для интересов правительства масштабный заговор антидинастического (отчасти – внутридинастического) характера. Известно, что по этой причине было свернуто расследование причастности высших государственных лиц (М. М. Сперанского, Н. С. Мордвинова, П. Д. Киселева, А. П. Ермолова и др.)[364]. Из этого вытекает, что следствие не было заинтересовано в обнаружении причастности к тайному обществу и к заговору не только самих высших лиц, но также тех фигурантов из числа привлеченных к следствию, кто непосредственно контактировал с этими государственными лицами. На активность при расследовании могли оказывать влияние и другие посторонние для следствия факторы. Настойчивость следователей, интерес к тем или иным лицам и вопросам имели достаточно широкий диапазон: от предельного внимания к каждой детали до игнорирования обвиняющих показаний, поступавших к чиновникам Комитета. Несомненное влияние оказывали руководящие указания со стороны внимательно следившего за ходом следствия императора Николая I, которому принадлежала главная роль при вынесении решений о привлечении или непривлечении вновь обнаруженного лица, причастного к действиям тайных обществ. Эти указания опирались чаще всего на информацию, извлеченную теми же чиновниками следствия из полученных показаний.
Между тем, недостаточная активность расследования влекла за собой и недостаточную «базу» для обвинения. Если подследственный отрицал обвинение, а само следствие не предпринимало активных усилий по сбору уличающих его показаний, возникали благоприятные возможности для того, чтобы оценить обвинительные показания как недостаточные для вынесения решения о «вине» этого подследственного и предания его ответственности – судебной или несудебной.
Особенно благоприятные возможности избежать наказания возникали у тех, кто, будучи вовлечен в ряды тайного общества, контактировал с 1–2 лицами и, таким образом, находился на окраине его деятельности. В этом случае вероятность серьезного обвинения и даже признания такого лица участником тайного общества резко снижалась. Подследственные, осведомленные о том, что принадлежность к «злоумышленному» тайному обществу является одним из важных пунктов обвинения, не могли быть полностью откровенными в раскрытии всех участников конспирации и заговора 1825 г. Более того, нередко на следствии, чтобы не вовлекать новых лиц в расследование и не подвергать себя дополнительной ответственности, уже уличенные обвиняемые предпочитали умалчивать о наиболее опасных обстоятельствах и фактах.
Итак, какой предстает общая картина поведения привлеченных к следствию, повлиявшая на содержание полученных следственных показаний, а значит – на представления о составе конспиративных обществ?
В начале следствия сразу же выделилась группа безнадежно скомпрометированных участников, фактических лидеров тайного общества и военных выступлений 1825–1826 гг. Следствие получило благоприятную возможность оказывать на них серьезное воздействие: как виновные в самых тяжелых государственных преступлениях они заслуживали смертной казни[365]. Эту группу составили К. Ф. Рылеев, Е. П. Оболенский, С. П. Трубецкой, братья Бестужевы, П. Г. Каховский, И. И. Пущин, С. и М. Муравьевы-Апостолы, М. П. Бестужев-Рюмин и некоторые другие. Следователи могли ссылаться на «силу закона», в то же время обещая смягчение наказания или даже помилование в обмен на предоставление подробной, сравнительно с имеющимися против них уликами, менее «важной» и менее «криминальной» информации: о тайном обществе, его целях и планах. Так были открыты возможности для разнообразных средств давления: шантажа, манипуляций, обещаний прощения и т. д. Большинство подследственных поддалось на это. Об эффективности этих средств красноречиво говорит то обстоятельство, что многие арестованные сразу же стали давать подробные показания, вступив тем самым в своеобразное сотрудничество со следствием. Обещания даровать жизнь, назначить особый вид наказания в виде службы на пользу страны и т. п. ощутимо проглядывают сквозь тексты показаний и писем главных обвиняемых, которых в действительности почти ничто не могло уже спасти. Заключенные надеялись на избавление от самых тяжелых наказаний, очевидно, обнадеженные следователями и лично императором[366].
В то же время ситуация для многих подследственных была еще более драматичной: из задаваемых вопросов и существа показаний, предмета очных ставок подследственные видели, что следствие интересуют вопросы, входящие в состав основных государственных преступлений, шансы на отказ от формального преследования сводились к нулю. Поэтому они понимали, что открывать в таких условиях все обстоятельства заговора, говорить полную правду о контактах конспиративного характера, в частности, с еще не вовлеченными в процесс лицами, множить обвинения не имеет смысла, так как это еще более будет служить обвинению. Тем не менее, вынуждаемые надеждой на смягчение приговора и даже помилование, многие из них значительно расширяли круг обвиняющей информации, вовлекая в процесс новые лица.
К безнадежно скомпрометированным и уличенным сразу после начала следствия примкнула группа, против которой были получены неопровержимые улики, содержащиеся в доносах, поступивших в распоряжение следствия в самом начале процесса, и в первых показаниях: Ф. Ф. Вадковский (собственноручно написавший письмо к Пестелю и отдавший его в руки доносчику И. В. Шервуду), сам П. И. Пестель, А. П. Юшневский, А. П. Барятинский, Н. И. Лорер, В. Л. Давыдов и др. При обращении к показаниям этой группы лиц складывается впечатление, что эта многочисленная часть подследственных признавала лишь некоторые уличающие факты, стремясь всячески снизить степень собственной вовлеченности в дела тайного общества и заговора. Но показания лиц этой группы, подтверждавшие некоторую часть обвинения, также были важны: тем самым следствие получало в свое распоряжение подтвержденные свидетельства о деятельности тайного общества, его планах, целях, намерениях, активности тех или иных членов. Уличающие показания от представителей основной группы подследственных и от «нестойких» представителей других групп стали поступать одно за другим.
[346] Поджио А. В. Записки. Письма. С. 98, 99.
[347] Там же. С. 98, 117 (выделено автором мемуаров).
[348] Нечкина М. В. Предисловие // ВД. Т. XIV. С. 24.
[349] Дружинин Н. М. Декабрист Никита Муравьев // Дружинин Н. М. Избранные труды. Революционное движение в России в XIX в. М., 1985. С. 201, 202; Павлова В. П. Сергей Петрович Трубецкой. С. 59, 64. Анализ позиции подследственных (в том числе главных обвиняемых), которые при всей откровенности придерживались тактики «полупризнаний», дан в книге В. А. Федорова (Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…». С. 177–195).
[350] Миронова П. А. Судебно-следственные материалы первой половины XIX в. М., 1958. С. 14.
[351] Там же. С. 21, 22.
[352] Федоров В. А. Декабристы и их время. М., 1992. С. 33.
[353] Там же С. 32, 33. Не упоминая об уверенных и авторитетных показаниях о членстве, имевшихся в отношении некоторых оправданных на процессе, В. А. Федоров пишет, что в ходе следствия было «много взятых по одному подозрению», которые не имели «никакого отношения к декабристам» (Там же. С. 219).
[354] См. рассказ об уничтожении бумаг Р. В. Любимова, сообщенный в воспоминаниях Д. И. Завалишина (А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. С. 134–135).
[355] Зубков В. П. Рассказ о моем заключении в Санкт-Петербургской крепости // Петропавловская крепость: Страницы истории. СПб., 2001. С. 191.
[356] Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск, 1988. С. 82.
[357] ВД. Т. XII. С. 120, 124–125; Т. XIII. С. 28; Т. XI. С. 385, 395.
[358] ВД. Т. XIII. С. 389. М. В. Нечкина писала в связи с этим: «Конечно, принятые заранее правила не были осуществлены в условиях тяжелого заключения в Петропавловской крепости, допросов и очных ставок, но самый факт попытки предварительного сговора заговорщиков заслуживает внимания» (Нечкина М. В. Предисловие // ВД. Т. XIII. С. 16).
[359] По этой причине трудно согласиться с мнением, высказанным К. Г. Боленко и Н. В. Самовер в их весьма ценной работе. Авторы считают твердо установленным фактом то обстоятельство, «что никто из них (арестованных. – П. И.) не готовился к процессу (не анализировал свои показания, не продумывал тактику защиты и т. п.)» (Боленко К. Г., Самовер Н. В. Верховный уголовный суд 1826 года… С. 156). По нашему мнению, многие из подследственных имели возможность подготовиться в той или иной степени к допросам и, кроме того, опирались на определенные сложившиеся традиции поведения на следственных процессах.
[360] ВД. Т. XIX. С. 205, 213.
[361] Пущин М. И. Из «Записок» // Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М., 1989. С. 408, 409.
[362] ВД. Т. II. С. 206, 210, 229. Ср.: Якушкин И. Д. Записки // Якушкш И. Д. Мемуары. Статьи. Документы. Иркутск, 1993. С. 134.
[363] Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982. С. 53, 54, 172; Федоров В. А. «Своей судьбой гордимся мы…». С. 145.
[364] См. об этом: Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. С. 53–54, 98, 133, 172–173.
[365] См. об этом: Боленко К. Г., Самовер Н. В. Верховный уголовный суд 1826 года… С. 165.
[366] Об этом прямо говорят письма, написанные в крепости главными обвиняемыми (Пестель, Рылеев, С. Муравьев-Апостол и др.). Так, С. Муравьев-Апостол писал в своем Николаю I о своем стремлении употребить свои способности на пользу отечеству: «…я бы осмелился ходатайствовать перед Вашим величеством об отправлении меня в одну из тех отдаленных и рискованных экспедиций, для которых ваша обширная империя представляет столько возможностей…» (ВД. Т. IV. С. 262). Следует согласиться с Н. Я. Эйдельманом, который полагал, что Муравьеву-Апостолу была дана «определенная надежда» на допросе с участием императора («обещание») (Эйдельман Н. Я. К биографии С.И. Муравьева-Апостола // Эйдельман Н. Я. Удивительное поколение. Декабристы: лица и судьбы. СПб., 2001. С. 141).