— Он, лиходей, городских выпроводил! Не впервой ведь это. Было уж так, приезжали люди. Кого задарит — уговорит, обратно отправит, а кого и застращает…
И вспомнили, как хотели открыть в Лыковке школу, чтобы деревенским ребятишкам не ходить осень и зиму за пять верст, в село Высокое. Лишь только появилась учительница, Трифон захотел ее к себе в дом взять, стал за Фролку сватать. Сбежала ведь девушка… напугалась.
А то был случай, приезжал незнакомый начальник. Кооператив все какой-то сулил. Поставим-де сепаратор, будем-де масло сообща сливочное бить да сообща в город возить… Надо, мол, объединиться… А потом Тришке этот сепаратор и продал да потихоньку и скрылся…
Все горе от Тришки… Теперь он молоко у всех по дешевке скупает, сливки на сепараторе выгоняет да в город втридорога доставляет… Вот он какой, Тришка… Все зло деревни от кулака… Все беды от него…
И перешел весь разговор на кулацкие проделки Чашкиных.
— Что же это вы своего дружка-то не уберегли? — поддели бабы ребятишек, вернувшихся от моста. — Вот не топили бы его в омуте, не увез бы своего пионерчика от вас дядя Ваня…
— Да это не мы, это Гришкино озорство!
— А вы чего зевали?
Смущались ребята.
— С кем теперь в ночное ездить будете? С кем в пионеры играть? Эх, вы…
И чем дальше, тем все больше сожалений высказывалось по поводу нашего отъезда.
— Мы бы на вашем месте, — говорили мальчишкам старики, — вокруг такого парня охрану выставили!
— Ну ведь его же Маша вытащила…
— Это мало радости — чуть живого вытащила, — надо сделать так, чтобы Гришка его топить не посмел. Ни с какой стороны чтобы не подсунулся…
— Чтобы вы вокруг него стояли как стена!
Говоря это ребятам, мужики упрекали себя — сами-то они тоже ведь еще не встали вокруг Ивана стеной, не застояли от происков кулака. Они еще не знали всех Тришкиных происков, но понимали, что это он выживал Ивана из деревни, и теперь их мучила совесть, что они такое допустили…
Самих-то себя стыдить было неловко, и они попрекали ребят.
— Смотри-ка, городской-то что значит, — говорили они об Иване Гладышеве, — рабочий человек, дружный… Потому что у них там, в городе, на заводах этих, не каждый сам по себе, а все сообща работают. Без того завод-фабрика не пойдет. Там… как его… это самое — коллектив! Вот что…
Разговоры о нашем отъезде не утихали в Лыкове весь день, до позднего вечера.
Вечером ребятишки, как всегда, собрались в ночное, теперь с ними поехала и Маша, она уже завоевала себе это право. Ребята ее больше не гнали. А мать отпускала, видя, что лошадь она пригоняет сытой.
Проезжали мимо барских развалин. И вдруг Парфенька протянул своим лукавым голоском:
— Был бы пионерчик, он бы на клеверке остановился, а мы теперь, чай-ко, мимо проедем…
— Это почему проедем? — зло спросил Кузьма.
— Побоимся…
— Кто это побоится? — язвительно спросила Маша.
— Ты, да я, да мы с тобой!
Кузьма вдруг взъярился:
— Ты, может быть, да не я! А ну, слезай, кто не трус, приехали! — И он первый спрыгнул с коня и, стреножив, пустил его на клеверище.
За ним спрыгнула Маша… Ну, уж если девчонка не боялась, спешились и все остальные. Не отстал и Парфенька, любитель происшествий. Это он только подзуживал, подбивал, как всегда. Всегда любил он подбить ребят на какое-нибудь озорство, на какую-нибудь лихость.
И, надо сказать, это ему удалось, все ребята были злы и, явись теперь вражья сила, встретили бы ее в кнуты и в уздечки. В концы кнута у многих вплетены свинцовые ружейные пули от волков, а в уздечках — железные удила.