Был случай — вот эти самые ребята волка, приведшего молодых поохотиться за жеребенком, до смерти запороли. Ударили зверюгу по глазам, закрутили, завертели, окружили на конях, и кони его копытами и докончили.
Не успела у ребят остыть злость, что их заподозрили в трусости, как вдруг со свистом, с гиканьем явились незваные гости: Гришка Чашкин, а за ним батраки со всем табуном кулацких коней.
И сразу, не притворяясь нечистой силой, принялись гнать с клевера ребячьих лошадей. Вот как осмелела кулацкая сила!
Ребята вскочили, как один, и, не сговариваясь, кинулись в бой.
Гришка и батраки хлещут их коней, сгоняя с клевера — таков приказ Трифона, — а ребята бьют по их коням, да больше по седокам…
Жестокая это была схватка.
Хоть батраки и взрослые парни, но мальчишек было много и в кнутах они были ловки. Митю так хлестнул кнутом Кузьма, что он грохнулся с коня на землю да и подняться не смог. А Парфенька так дернул Федю за ногу, что он свалился на полном скаку и едва под копыта не угодил.
Гришка остался на коне один.
— Бей их! Бей! — кричал он, размахивая кнутом.
— Ишь ты, чего захотел — драться чужими руками! Нет, я в этой игрушке не участник! — проворчал Митя, скатываясь в канаву, чтоб затаиться.
А Федя, потерявший в темноте кнут и свитку и получивший пару жгучих ударов через тонкую рубашку, взмолился:
— Лежачего не бьют!
Почуяв недоброе, Гришка пустился наутек, но уздечка, пущенная ему вдогонку ловкой рукой Маши, обвилась вокруг шеи, как змея, и бросила рыжего на землю. Мальчишки, не дав ему опомниться, закатали его в свитку и хотели отстегать как следует кнутами.
Но Парфенька предупредил своим лукавым голоском:
— Не изувечить бы… самосуд запрещается!
— А что же его, миловать, что ли? Коней-то наших за что порол?..
— Зачем миловать? Посадить его в склеп барский, пусть его постращает нечистая сила, — подал лукавую мысль Парфенька.
Ребята исполнили это с восторгом. Ухватив завернутого в свитку рыжего, они с улюлюканьем стащили его к барским развалинам и на кнутах опустили в глубокий каменный склеп. Крышу из цинковых пластинок мужики давно разобрали, а стены склепа, опущенные в землю, остались. Там в середине стоял каменный гроб с костями, оставшимися от какого-то важного барина.
Когда кнуты развернулись, Гришкина свитка раскрылась, и он мягко скатился прямо в каменный гроб.
И, хотя он ни в бога, ни в черта не верил, стало ему тошно. Надрываясь от злости, он прыгал в каменном гробу и, толча барские кости, так кричал и ругался, что ему отозвался из дупла филин.
Ребята вернулись к костру, отирая пот битвы. Смачивая слюной и затирая золой царапины и ссадины, посмеивались:
— Кричи шибче, злая рота, отпугивай нечистую силу!
Гришка стал звать на помощь батраков, но они не могли помочь ему: Федя, упав с лошади, повредил ногу и едва приковылял к огню, а Митя лежал спеленатый, как ребенок, в своей свитке.
— Что, Федя, худо тебе? — встревожился Парфенька, увидев хромавшего батрака.
— С ногой что-то…
— А ну, давай к огню!
Ребята помогли Феде разуться. Ступня у него припухла. Двое поддержали его за плечи. Кузьма рванул ступню на себя. Взрослый парень ойкнул. В ступне что-то хрустнуло и будто стало на место. Парфенька снял с себя домотканую рубаху, завязал один рукав, набил его горячей золой и, обернув поврежденное место, крепко закутал. А сам надел полушубок на голое тело.
Ребята одобрительно помогали ему врачевать батрака, и вскоре Феде полегчало.
— Мы тебе зла не хотели, — вздохнул Кузьма, — ты сам за неправое дело взялся. Нешто можно бить наших коней? Они тощие. Им от кнута больно. Ты бил бы кулацких, жирных. А ты их бережешь… поди-ка.