Мы сразу очутились на берегу и увидели в большом омуте, где раньше была водяная мельница, рыжую голову, которая то погружалась, то выныривала. Тонул Гришка. Он пускал пузыри, хлюпал и временами издавал хриплый крик: «Тону!»
Никого взрослых поблизости не было. Ребята замялись. Хоть рыжего Гришку никто и не любил, но все же тонул человек…
Все так перекупались, что никому в воду лезть не хотелось. Я не мог сейчас на речку и смотреть без отвращения — еще не прошли на коже мурашки.
— Ведь потонет, вражина! — сказал Ваня.
— Как есть, — подтвердил Парфенька. — Вот рыжий дурак, не купайся один, дружись со всеми! — пожурил он утопающего.
Завидев ребят, Гришка закричал еще истошней и стал погружаться и выныривать все чаще, изо всех сил пуская пузыри…
— Как же быть, ребята, а?
— А тебе чего? Он твой враг, — сказал Парфенька.
— Нет, у пионеров так не полагается! Человека надо спасать!
Я как был, в трусах и в галстуке, бросился в ненавистную воду.
Донырнул до утопающего сразу и только коснулся его, как Гришка ухватился за шею. Я, потеряв дыхание, опустился под воду. И как это неловко получилось! Ведь знал же, что утопающие очень опасны. Они с испуга могут так схватить своего спасителя, что и его потопят.
Надо всегда подплывать сзади, ловко хватать затылок и, прижав к груди, буксировать утопающего к берегу. Этому учил меня вожатый. А если будет цепляться и топить, хватать за шею, следует дать тумака…
Поздно! Обезумевший Гришка держал за шею, как клещами, и мы вместе погружались под воду.
Но, оказывается, погружался я один, а Гришка зажав мою голову под мышку, отлично держался над водой, продолжая кричать: «Тону!»
Однако он уже не тонул. Пускал пузыри и захлебывался я. Из последних сил колотил Гришку кулаками в грудь и в живот, пытался высвободить шею. Ничего не помогало. Не в силах больше терпеть без воздуха, раскрыл рот, глотнув воды, и это меня погубило. Сознание помутилось, руки и ноги ослабели, и я пошел на дно, потянув за собой Гришку. У самого дна Гришка вдруг разжал руки, отпустил меня и всплыл, как пробка.
Он отряхивался и фыркал, молча плывя к берегу.
Всю эту картину наблюдали с берега помертвевшие ребята.
— Что же вы стоите? Пионерчик потоп! — раздался вдруг звонкий крик, и все увидели Машу.
Девочки купались немного ниже по течению, за густыми кустами ивняка. Они услышали крики о помощи и теперь прибежали к омуту. Впереди всех — длинноногая Маша.
Не снимая длинной рубахи из домотканого грубого полотна, она спрыгнула в омут и, доплыв до того места, где я исчез, по-девичьи закрыла глаза и уши пальцами и погрузилась до дна.
На помощь ей стали кидаться в воду ребята. А рыжий Гришка, выбравшись на берег, бросился бежать в деревню, крича изо всех сил:
— Пионер утоп! Пионер залился!
С таким громким криком он и пронесся мимо завалинки, где сидел в окружении лыковцев Иван Гладышев, мой отец.
Он привстал, побледнел, хотел крикнуть, но горлом у него хлынула кровь, и он упал на завалинку.
Нет, я не «утоп», но воды наглотался порядочно. Меня, по деревенскому обычаю, откачали на растянутой мешковине и, когда я очнулся, уложили на печку, где сушилось и хранило тепло мягкое пшено для блинов. Сверху накрыли шубой. И я заснул и проспал до следующего утра.
Проснувшись, я увидел в избе какого-то усатого человека в белом фартуке.
На столе банки, пузырьки, вата. Резкий запах лекарств.
— Дядя Ваня спужался… Все из-за тебя. — Сестренка показала на задернутый полог кровати. — Фершал ему кровь унимал. Теперь легче.
Я бросился к отцу, но тетка удержала меня: