— Дядя Ваня, простите! Простите меня, пожалуйста!
— Да что с тобой? За что простить? Чем провинился?
— Я про вас плохое подумал… Я так раскаиваюсь!
— Ну вот, — улыбнулся Калиныч, — что я, поп что ли, зачем передо мной каяться?..
В это время к лагерю подошли Фома и Ерема и, заметив старого знакомого, вручили ему «говорящую щепку». Узнав почерк Симы и прочтя несколько торопливо нацарапанных слов, Рубинчик спросил:
— Они что, в коммуне решили заночевать?
Добровольные почтальоны лишь молча кивали головами — ну, совсем простаки!
— Постойте, я сейчас старшим доложу. Они вас лучше спросят… А то вы известные путаники.
Но пока Рубинчик докладывал, путаников и след простыл.
Васвас и Калиныч, прочитав записку, подумали и решили подождать до утра. А утром чуть свет Федя побежит в комсомольскую коммуну, отыщет Симу с ее девчонками и даст им нагоняй за эти шутки.
Никто и вообразить не мог, где в этот момент находится отчаянная Сима и ее храброе звено.
В вечерних сумерках лесной чащи, держа за руку милиционера, ведущего в поводу коня, она шла и шла вперед, туда, где вспыхивали, гасли таинственные, манящие огни…
Еще немного. Еще овражек. Еще болотце. Ветки хлещут по щекам. Терпите, девочки, подвиги совершать не так просто! Фуражку сбило сучком — терпите, товарищ милиционер, у вас есть возможность отличиться…
Обманчивы, заманчивы ночные огоньки. Вот кажется рядом, совсем близко, еще разок-другой шагнуть — а шагнешь, огоньки отскакивают словно мячики, приглашают все дальше, в чащу.
Ничего, настойчивый их настигнет. Упорный до них дойдет.
И Сима шла. И милиционер не отступал. И девчата упорно продирались через кусты.
Ах, если бы они знали, кто такие Фома и Ерема!
Если не сказать, никто бы не догадался, куда поведет вожатый Федя пионера Боба в эту летнюю ночь. Он повел его в темное царство. Да, в темное царство религиозников. В церковь.
Там и днем темновато, а ночью еще темней. Недаром Федя велел зарядить в карманный фонарь новую батарейку. Ночь была темная, душная, как перед грозой. Вдали сверкали зарницы, озаряя путь. До Выселок дошли берегом реки. К церкви прокрались вдоль плетней, за огородами, чтобы не потревожить деревенских суматошных собак.
Никем не замеченные, добрались до дверцы, ведущей в алтарь. Она оказалась незапертой.
— Это попова батрачка Глаша для нас постаралась, — шепнул Федя.
Таинственная тишина стояла под каменными сводами церкви. Такая настороженная, что каждый шорох отдавался по всем углам. Холодная сырость пробирала до костей легко одетых незваных посетителей. Вожатый и пионер едва сдерживали дрожь.
Угрюмо смотрели на пришельцев святые с позолоченных икон. Федя засветил фонарь и внимательно разглядывал одного святого за другим, сравнивая их с фотографиями, принесенными с собой. И вдруг приглушенно вскрикнул:
— Стоп, один есть! Это святой Николай-угодник, ну-ка полюбуйся на него внимательно.
Боб всмотрелся и охнул:
— Ну, точь-в-точь на фотографии, вот на этой!
Приложили к лику святого фотографию, посветили фонариком — копия.
— Чей портрет на фотографии?
— Николая Корнеича Подшивалова, владельца постоялого двора и трактира. Он же церковный староста.
— А на иконе?