— Лиза! — Надя выпрямилась, стала тихо подниматься из кресла.
— Ой, вы не спите! Так мне не хотелось вас будить! — заговорила Лизка, искренне огорченная. — Не приехал Дмитрий-то Степанович. Так переживаю, так переживаю!
— Это ты тут убираешься? — Надя не хотела выдать своего душевного состояния, но помимо воли голос прозвучал не то насмешливо, не то тревожно.
— Я, Надежда Игнатьевна, — сказала Лизка потупившись. — Жалко ведь Дмитрия Степановича, почти как Васю жалко, — вновь обидно для Нади призналась Лизка. — Ну, я печку топила, варила кое-что, да только он мало дома обедал, разве по выходным. А так — то в школе, то в лесу. И боялась еще за Тимку…
— Тимку?
— Да. Он дрозда так прозвал… Петь Тимка начал, второй день сегодня пел. Не поверите, Надежда Игнатьевна, так грустно, ну хоть плачь… А Дмитрий Степанович еще не слышал.
Надя смотрела на Лизку, плюгавенькую, растрепанную женщину. И впервые жестокое чувство ревности сжало сердце, и оно стало проваливаться куда-то. Еще секунда — и она схватила бы Лизку за тоненькую шею. Но в эту секунду Лизка подошла к Наде, поправила сбившуюся кофту.
— Вы не подумайте что такое, Надежда Игнатьевна. Разве ж он мог вас забыть хоть на минуту, да что вы? И мы с Васей вместе ходили. Так что вы не грешите на меня…
— Ну, Лиза, наводишь на нехорошие мысли. Чувство к тебе тяжелое, извини. Ничего с собой не поделаю…
Лизка не отозвалась на ее слова. Аккуратно закрыв ящики комода, повесила тряпку на проволоку у печки и уже от дверей сказала:
— Болит сердце у меня, Надежда Игнатьевна. И Казак мой беспокоен. Дмитрий-то Степанович…
Наде неприятны были ее слова, неприятна сама Лизка, и, не сумев скрыть неприязни, она сказала:
— Ничего, я буду его ждать. Все хорошо, Лиза…
«Поблагодарить бы, — подумала она, когда за Лизой закрылась дверь, — но, право, язык не повернулся». Было стыдно, что она поступила так, надо бы вернуть Лизку, извиниться, но не вернула, не извинилась. «Боже мой, до чего дожила!» — подумала она, но слова осуждения скользнули и растаяли.
Надя ушла на малую половину. Тут было чуть прохладней. Пахло кожей и птицей. Сумерки скрадывали размеры, и комната казалась тесной, а вещи в ней — громоздкими. Включила настольную лампу под темным абажуром. В клетке затрепыхался Тима. Она подошла, долго смотрела на угольно-черную птицу с желтыми ободками вокруг глаз. «Митина радость», — подумала она, и что-то опять укололо ее сердце. Потом села за стол, который он сам смастерил. На столе лежал его дневник. Она никогда не раскрывала его, а тут рука сама потянулась и раскрыла. И первое, на что наткнулся ее взгляд, была вырезка из газеты, очерк Мирона.
«Матушка Надежда»… Так называют ее больные. Это ей крайне не нравится, но сделать она ничего не сделает: называют и все. Странно читать о себе. Как будто смотришься в отпотевшее зеркало: ты или не ты? Хорошо, что Мирон выбрал главное: инвалиды, диспансеризация, детское отделение, Маша Каменщикова. Об этом написано все так, как было: и недовольство Маши задержкой с отъездом к мужу, и злость на главного врача, и увлечение работой. Все верно. Понял и передал: дело это государственное. А вот «матушку Надежду» зря приплел… Она не любит, когда ее так зовут…
Она стала листать дневник. Все старица, старица… Наблюдения, наблюдения… Читала, стараясь уловить смысл его работы, угадать что его волнует. Но в дневнике шли страницы однообразных записей.
Надя задумалась: «Почему раньше и не думала заглянуть? А Дмитрий весь тут, со своим беспокойством. Научная направленность поиска ясна и обоснованна: человек должен знать природу, уметь ею пользоваться, помогать ей. Иначе он обескровит ее… Да, это так. Но время ли об этом думать сейчас? — И остановила себя: — Странно, и я стала думать, как Мигунов: «Не отрывайся от земли». Значит, мысль Дмитрия обогнала мою? Но где ж он сам? Что с ним?»
А вот и последняя запись:
После нескольких беглых записей о делах в школе, жалоб на то, как мучает его директорство, бесконечные обследования, она прочитала по-детски восторженные слова, которые, она знала, он мог сказать лишь самому себе:
Надя рассмеялась от этой, так не свойственной мужу, восторженности. Значит, что-то толковое получилось? Где же письмо Шерникова? Спрятал от посторонних глаз? Нет, вот оно. Совсем коротенькое…
«И его зовут в Новоград», — подумала Надя, почему-то пугаясь. Никогда она не поверила бы раньше, что так быстро заметят Дмитрия. Какой он сдержанный, даже робким казался ей. А вот уж и большая наука.
Она встала, подошла к клетке: птица спала, цепко держась за необструганную березовую веточку. Какие загадки хранит она в себе? Как учится петь? Чем поможет человеку в его вечном стремлении познать себя?
Надя долго не могла заснуть. Всего двое суток назад ее окружал огромный город с миллионами людей и судеб. Здесь за окном стояла первозданная тишина. Народившаяся луна на небе. Белый снег… И темные тени на нем. Сузился мир для нее или он остался тем же многолюдным, полным забот, созидания и крушений?
«А где же Дмитрий?»
Ее разбудил стук в окно. Мгновенно проснувшись, она услышала затихающий скрип санных полозьев. Оделась, схватила приготовленный с вечера саквояж. Вышла. Простоволосая Лизка стояла у крыльца, понурясь. Подняла мертвенно-бледное при луне лицо.
— Его привезли…
— Что?
— Привезли Дмитрия Степановича…
«Привезли? Почему не сам приехал?» — подумала она и увидела подводу у хирургического отделения, поняла все и побежала, размахивая саквояжем. Рядом, тяжко дыша и плача, бежала Лизка. У Нади не было сил даже взглянуть на нее. Чем ближе она подходила к саням, тем труднее было сделать хотя бы еще один шаг. Когда она подошла, сани были пусты. С крыльца бойко сбежал юркий человечек в тулупе, бросился к Наде.