Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Откуда-то появились сани. В них поставили гроб и долго шли за ним. Надя шла, споря про себя с Вохминцевым. Какой же жизни хочет этот человек? И если бы таким дать большую власть, во что превратили бы они наше общество?

Сани остановились у строения, занесенного по самую крышу снегом, — это был морг. Сейчас он напоминал лесную землянку. Старичок, замерзший окончательно, поманил к себе Лизку, и та без слов поняла — в мензурке заплескался спирт. Пустой гроб остался стоять в санях. Эксперты, Надя, Семиградов и Лизка спустились по обледенелым нехоженым ступеням. Светила керосиновая лампа, электричество сюда провести забыли. Взбодренный старичок работал сноровисто, а врач в полушубке то и дело заглядывала под его локоть и что-то писала озябшей в кожаной перчатке рукой.

— Прошу! — позвал старичок. К анатомическому столу вначале подошел Семиградов. Он долго стоял и рассматривал все, что было открыто перед ним. Подошла Надя, взглянула, быстро отошла в сторону.

— Спонтанный разрыв. Причина? Атония матки. Перегрузка во время родов. Кровотечение. Что ж, закончим? — Старичок вновь взглянул на Лизку. — Причина смерти была установлена правильно. Кто имеет другое мнение?

— Может… Мог остаться кусочек детского места. Он кровоточил и привел к смерти, — проговорил Семиградов. Побелевшие губы его с трудом двигались.

Старичок подумал мгновение и тихо попросил:

— Скальпель!

Предположение Антона Васильевича не оправдалось.

Надя вышла из морга, зажмурилась от яркого сверкания снега под солнцем. К ней подошел Вохминцев. С виду он был спокоен, но в выпуклых голубых его глазах нельзя было не заметить тревоги. В своем длинном коричневом пальто с блестящими пуговицами в два ряда и узенькими погонами он походил на военного, но военного ненастоящего.

— Вы слишком самонадеянны, доктор, — сказал он, не глядя на нее. — Вам это вредит.

— Самонадеянность, товарищ Вохминцев, это когда человек принимает решение, не имея на то права или базы, а стало быть, берет на себя лишнее или лезет в чужие дела без достаточного основания. Потом его решение отменяют как профессионально несостоятельное. Или он приносит большой вред, если его вовремя не отменят.

— Вот видите!

— Что «вот видите»? — Надю раздражал этот неумный человек, облеченный строгой властью. — И что вы копаетесь? Что вам от меня надо? Мне государство доверило лечить людей, охранять их здоровье. Я это делаю и буду делать до конца своей жизни. И если мне что-то мешает, я буду преодолевать. Преодолею и вас.

— И тут вы тоже самонадеянны…

— Почему? — Надя пошла в направлении административного корпуса. Вохминцев двинулся рядом с ней. — Почему? Вы трусливый и нерешительный человек. Вы боитесь промахнуться и потому выжидаете, когда человек еще и еще раз оступится. Тогда уж можно взять его за горло наверняка. Нависаете, как угроза. Мешаете жить.

— Так… — Он помолчал и, чему-то усмехнувшись, сказал: — Ну что ж. Я не стану на вас обижаться, хотя и не буду отрицать, что вы стали для меня еще менее привлекательной. Но что бы вы делали на моем месте?

— Насчет привлекательности… Я не старая дева, которая хочет выйти замуж. А насчет того, что бы я делала… Не знаю. Трудно мне представить себя в вашей роли. Именно в вашей, лично. Человек с его характером часто искажает свою служебную роль. А вообще… — Она помолчала, остановившись перед входом в административный корпус. — У нас, медиков, кроме лечебной работы есть еще направление — профилактика. Что из них важнее, я сразу и не скажу. Так вот, это я и положила бы в основу работы. Но человеку надо созреть, чтобы найти такой выход.

— Ну, дорогая Надежда Игнатьевна, прокурор не патронажная сестра, а всего-навсего прокурор, — сказал Вохминцев, разводя руками.

— Не зайдете? — спросила она, поднимаясь на крыльцо.

— Пока незачем… Спасибо!

Ее кабинет, как и прежде, был прибран и проветрен, только стол, когда-то заставленный ящиками с картотекой, был сейчас непривычно просторен. Ящики стояли на шкафу, значит, каждодневной нужды в них не было.

Вошла Зоя, молча присела к столу.

— Десятиминутку сегодня провели?

Зоя удивленно подняла на нее глаза.

— Не бывает у нас десятиминуток…

— Через четверть часа жду всех здесь.

— Ясно. — Зоя встала, хотела что-то сказать, но вышла, промолчав. Надя порылась в ящиках, нашла книгу приказов, перечитала то, что было написано без нее. Анастасия Федоровна передала дела Семиградову. Рассчиталась Манефа. На ее место назначена Лиза Скочилова. Выговор тете Капе… Перевернув страницу, Надя написала: «18 декабря 1947 года. Возвратилась к исполнению обязанностей главного врача». Отложила ручку, задумалась. Почему она приняла такое, а не другое решение? Ни сейчас, ни после она не сможет толково это объяснить. Просто надо было сделать так и никак иначе. Она не думала, плохо это или хорошо и поймут ли ее друзья, коллеги по работе, начальство, поймет ли ее Жогин, суливший ей Москву, столичную клинику и свою опеку. Жогин не поймет, нет. Для него выше всего наука. И хотя наука не ради науки, а для людей же, для человека, но она странным образом обособилась. Это неожиданное открытие вдруг по-иному осветило Жогина и его поступки, и ей показалось, что сейчас она больше понимает его, чем день, час, минуту назад. Жогин будет служить науке. Государство вольно простить ему или не простить. Для того чтобы судить о его поведении, у государства есть законы. А какие законы есть у нее, бывшей жены? Сердце? Ему, конечно, приказать можно. Но из этого все равно ничего не получится.

Мысли споткнулись. Она взяла ручку, задумалась над новым приказом: «Об освобождении от работы врача Семиградова Антона Васильевича…» Закончить его она не успела — кабинет разом заполнился. Каждый уселся на свое, давно облюбованное место. Только Антон Васильевич встал у стола, сложив высоко на груди руки. «Ждет, когда я уступлю ему стул…» И сказала:

— Садитесь и вы, доктор, в ногах правды нет.

Антон Васильевич пожал плечами, отошел к окну, привалился плечом к косяку. Надя подождала, когда он сядет, но он не сел, и она начала: