История изучения восточных языков в русской императорской армии: читать начало книги онлайн

В июле 1889 г. барон А. Н. Корф направил начальнику Главного штаба письмо, в котором фактически отказывался от своей первоначальной идеи. «Учреждать в Приамурском военном округе особую школу нет надобности, – сообщал Корф, – так как можно довольствоваться уже существующей в Урге, где, незначительно увеличив учительский персонал, содержать сколько потребуется стипендиантов, что обойдется дешевле учреждения особой школы, и притом недостатка желающих поступить в эту школу не предвидется»[555]. Он также выразил просьбу ввести в штат (как военного, так и мирного времени) штаба Приамурского военного округа двух военных переводчиков китайского языка. Просьба эта нашла понимание у начальника Главного штаба[556]. Однако Военный Совет, рассматривавший этот вопрос на заседании от 21 июня 1890 г., отклонил предложение барона А. Н. Корфа. В заключении Военного Совета указывалось: «Едва ли встречается неотложная необходимость иметь еще особых военных переводчиков и учреждать для них штатные должности, тем более что из представления командующего войсками Приамурского военного округа и доклада по сему представлению Главного штаба вовсе не видно, для какой, собственно, надобности учреждаются эти должности и какие обязанности будут лежать на штатных переводчиках китайского языка; предугадать эти обязанности невозможно в особенности для мирного времени, когда все сношения Приамурского и Омского генерал-губернаторов (они же и командующие войсками) с приграничными китайскими властями делаются через посредство наших консулов в Урге, Кульдже и других городах»[557].

Мнение весьма примечательное, указывающее на уровень понимания вопроса со стороны высших военных должностных лиц. В начале 1890-х гг. военное ведомство оказалось не готово не только приступить к подготовке специалистов со знанием дальневосточных языков, но даже ввести две переводческие должности в штаб стратегически важного военного округа. Для Петербурга тема языковых специалистов по китайскому языку, не говоря уже о японском, была настолько абстрактной, что там на полном серьезе не могли даже «предугадать» круг занятий военных переводчиков. Отражением этих настроений является, к примеру, взгляд генерала Л. Ф. Костенко, заведующего Азиатской частью Главного штаба, на главное предназначение военного востоковеда, – «оказывать содействие разным лицам, командируемым в китайские пределы». Суждение, приближающеся в своей основе к абсурду и откровенному военному нигилизму.

В вопросах боевой готовности и военного планирования в отношении соседних дальневосточных государств штабу Приамурского военного округа предлагали положиться на услуги… консулов. Эта близорукая политика военного ведомства в отношении подготовки языковых кадров для Дальнего Востока привела к возникновению «переводческого кризиса» в период войны с Японией и поставила русскую армию в положение глухой и немой в столкновении с первоклассным военным противником.

Первая попытка создать специализированное учебное заведение для подготовки военно-востоковедных кадров на Дальнем Востоке закончилась безрезультатно. Военное ведомство не смогло проявить должного стратегического предвидения и разглядеть очертаний новой эпохи, наступавшей на Дальнем Востоке. Обстановка на дальневосточных окраинах требовала вдумчивого анализа, взвешенных военно-политических решений и стратегических рекомендаций, что было невозможно без привлечения к делу профессиональных военно-востоковедных кадров. Для Главного штаба Восток все еще представлялся местом «великих географических открытий», а не ареной возможного масштабного военного конфликта, а сами армии Востока считались продуктом деградации и упадка (слишком силен был еще гипноз идей Н. М. Пржевальского[558] и его сподвижников).

Дискуссия вокруг проекта барона А. Н. Корфа выявила многие злободневные вопросы русского военного востоковедения. Вместе с тем она не только обозначила крупную проблему, но и дала интеллектуальный импульс для последующей выработки более четкой и прагматичной политики в этой сфере военной деятельности. Пройдет совсем немного времени, и к идее барона А. Н. Корфа снова вернутся.

Военные стипендиаты Ургинской и Кульджинской школ переводчиков и толмачей

Практическим результатом проекта барона А. Н. Корфа стала организация обучения военных стипендиатов в Кульджинской и Ургинской школах переводчиков и толмачей. Ургинская школа переводчиков была открыта в 1865 г. по предложению генерал-губернатора Восточной Сибири генерал-лейтенанта М. С. Корсакова[559]. Цели школы определялись в ее уставе следующим образом: «Вследствие крайней необходимости в переводчиках и толмачах при развивающихся наших сношениях с Китаем на границах Восточной и Западной Сибири, а равно Туркестанского края учреждается при нашем консульстве в Урге школа для переводчиков и толмачей маньчжурского и монгольского языков»[560]. История создания Кульджинской школы берет свое начало со времен русской оккупации Илийского края (1871–1881), когда администрация Семиреченской области направила в Кульджу несколько молодых людей из казачьего сословия для обучения китайскому разговорному языку.

Вплоть до 1884 г. в правительственных кругах отсутствовала единая точка зрения на целесообразность содержания сразу двух школ. Наконец, в 1884 г. была признана необходимость готовить переводческие кадры одновременно в Урге и Кульдже. 27 ноября 1884 г. император Александр III утвердил «Положение об Ургинской и Кульджинской школах для приготовления переводчиков и толмачей» и соответствующие штаты к ним[561]. Общее руководство школами возлагалось на Министерство внутренних дел. Каждая из школ была рассчитана на шесть воспитанников. Ургинская школа готовила специалистов преимущественно для службы в Восточной Сибири и в Томской губернии, Кульджинская – для службы в Степном и Туркестанском генерал-губернаторствах. В Ургинской школе преподавались маньчжурский и монгольский языки (разговорный и письменный), а также китайский (разговорный и, частично, письменный). В Кульджинской школе преподавались маньчжурский, китайский, калмыцкий и татарский («среднеазиатских наречий») языки (разговорные и письменные). Курс обучения в школах был пятилетним с полным пансионом «от казны». Ежегодные расходы на содержание каждой школы определялись в 3000 руб. серебром. Общее руководство школами возлагалось на русских консулов в Урге и Кульдже, а непосредственное руководство учебным процессом осуществляли инспектора школ, которые назначались консулами из числа консульских работников. Преподаватели для школ подбирались консулом из числа лиц местного населения, способных к преподавательской деятельности. Школы размещались при консульствах, там же проживали и воспитанники. В школы принимались лица не моложе 16 лет всех сословий, с преимущественным правом обучения для казачьих детей. Воспитанники, сдавшие выпускные экзамены по первому разряду, считались переводчиками, и им присваивался гражданский чин XIV класса. Сдавшие по второму разряду относились к толмачам и получали чин XIV класса по прошествии двух лет службы в должности. Выпускники школ обязаны были прослужить шесть лет в должности переводчика или толмача.

После отклонения проекта об учреждении курсов восточных языков при штабе Приамурского военного округа барон А. Н. Корф представил в Главный штаб новые соображения о подготовке военных переводчиков для войск округа. Новый проект возник после обсуждения вопроса с наказными атаманами сибирских казачьих войск и при участии русского генерального консула в Урге Я. П. Шишмарева[562], с которым барон Корф имел личную встречу летом 1889 г. во время служебной поездки в Кяхту. В ходе встречи был в деталях обсужден вопрос о подготовке военно-востоковедных кадров для Приамурского военного округа. По итогам совместного обсуждения барон Корф доносил в Главный штаб о желательности подготовки офицеров-переводчиков на базе Ургинской школы при условии увеличения бюджета школы[563].

Барон А. Н. Корф предлагал иметь при Ургинской школе восемь стипендиатов для того, чтобы в течение семи лет укомплектовать все 17 имевшихся в Приамурском военном округе вакантных должностей (для военного времени) военных переводчиков[564]. В мирное время предполагалось иметь только пять переводчиков – на пограничном Хуньчуньском карауле, в управлении заведующего конными сотнями Южно-Уссурийского отдела, в управлении командующего войсками Амурской области, в штабе войск Приамурского военного округа. После укомплектования всех штатных должностей предполагалось число стипендиатов в Ургинской школе сократить вдвое с тем, чтобы ежегодно выпускать в войска не более одного переводчика («для пополнения убыли и на случай новой потребности»). Общую годовую сумму расходов на содержание восьми офицеров-слушателей в Урге барон Корф определил в 4200 руб. Программа преподавания для слушателей предусматривалась такая же, как и для остальных воспитанников школы, за исключением того, что главным предметом должен был стать китайский язык (разговорный и, частично, письменный). Командующему войсками предоставлялось право определять кандидатов в число слушателей, отчислять из школы, а также командировать офицера или чиновника для присутствия на выпускных экзаменах.

Предложение барона Корфа по времени совпало с обсуждением в Петербурге проекта устава для Ургинской и Кульджинской школ, инициированного Министерством внутренних дел, в ведении которого и находились школы. В нем приняли участие министерства иностранных дел и народного просвещения, консулы в Кульдже и Урге, Приамурский и Степной генерал-губернаторы. При обсуждении вопроса было признано желательным не изменять условия приема и организацию обеих школ. Изменения касались курса обучения, в котором предлагалось иметь четыре теоретических и один практический классы. Кроме того, по предложению Степного и Приамурского генерал-губернаторов и консулов рассматривался вопрос о необходимости иметь при каждой из школ по четыре стипендиата для «образования купеческих агентов» с оплатой обучения по 200 руб. в год за каждого.

В период обсуждения генерал-адъютант Н. Н. Обручев подготовил специальную записку «О подготовлении военных переводчиков китайского языка», в которой изложил свой взгляд на вопрос[565]. Обручев рассматривал допуск «коммерческих» стипендиатов в Ургинскую и Кульджинскую школы как удобную возможность подготовки военных переводчиков[566]. Он указывал на необходимость иметь военных переводчиков из числа офицеров: «Военнослужащие, знающие китайский язык, нужны не только в Приамурском, но и в Омском военном округе, и, независимо от военных переводчиков из казаков, военному ведомству необходимо иметь хоть несколько офицеров, говорящих по-китайски»[567]. По мнению Обручева, если в Приамурском военном округе возникнут сложности с подбором офицеров из числа уроженцев края, желающих изучать китайский язык, то таковых можно будет найти в войсках Омского военного округа. «Генерал от инфантерии Колпаковский, – отмечал Обручев, – надеется, что в Сибирском и Семиреченском [казачьем] войске найдется немало офицеров, а в особенности подхорунжих из лучших учеников Оренбургского юнкерского училища, которые охотно займутся изучением китайского языка и останутся на службе в Азии <…>. Правильнее командировать одного или нескольких офицеров в распоряжение консула на 2 года с обязательством изучить разговорный китайский язык. Этого времени в Кульдже, населенной китайцами, вполне достаточно, потому что разговорный китайский язык усваивается русскими довольно легко (курсив мой. – М. Б.), доказательством чему служит, что бσльшая часть казаков полусотни, составляющей конвой консульства, свободно изъясняется по-китайски»[568].

В период работы над запиской «О подготовлении военных переводчиков китайского языка» Обручев распорядился подготовить заключение Азиатской части Главного штаба по существу вопроса. Заключение в виде справки подготовил начальник Азиатской части генерал-майор Л. Ф. Костенко[569]. «В Приамурском крае, – отмечал Костенко, – совершенно достаточно ограничиться двумя штатными переводчиками при штабе [Приамурского] военного округа. Цель этих переводчиков в мирное время будет состоять главным образом в содействии разным лицам, командируемым в китайские пределы; эти переводчики должны знать письменный китайский язык для сношения с китайскими властями.

В переводчиках, знающих разговорный монгольский язык надобности не встречается, так как почти все казаки, расположенные на границе в Забайкальской области, весьма бойко говорят на этом языке. Поэтому в случае военных действий всегда можно будет найти достаточное число переводчиков для разговорного языка монгольского как между нашими казаками, так и между нашими пограничными с Монголией русскими обывателями, торговцами, приказчиками и другими лицами. Переводчиков же маньчжурского языка не потребуется, так как маньчжурский язык распространен весьма мало, и в самой Маньчжурии более говорят по-китайски, чем по-маньчжурски.

Поэтому казалось бы совершенно достаточным ограничиться только двумя стипендиатами, содержимыми при Ургинской школе. Эти стипендиаты по выходе из школы будут комплектовать штатных переводчиков и в то же время служить кадром на случай потребностей в военное время. Необходимо заметить, что при занятии среднеазиатских ханств русскими войсками было мало хорошо подготовленных переводчиков. Принимаемыми мерами этот недостаток устраняется на маньчжурском театре войны.

Посылать в Кульджу казачьих офицеров для изучения разговорного и письменного языка было бы также полезно, но только казалось бы, что нет надобности посылать двух офицеров; совершенно достаточно одного. К Омскому округу прилегает “Новая линия” (Гань-су-синь-цзян), населенная по преимуществу народностями тюркского происхождения. Китайский язык практикуется только администрациею и войсками, внедренными в совершенно чуждую им народность»[570].

Как видно из представленного документа, потребности всей группировки русских войск в Туркестане, Восточной Сибири и на Дальнем Востове в военных переводчиках китайского, маньчжурского, монгольского языков определялись в «поштучном» исчислении. Для действий на обширных театрах войны в Сибири и на Дальнем Востоке русской армии предлагалось иметь всего двух-трех военных переводчиков. О таких языках, как японский и корейский, в Главном штабе речь в то время вообще не велась. Когда русская армия в войну с Японией пережила свою «лингвистическую Цусиму», то это были печальные последствия предшествующих войне оптимистичных суждений вроде тех, что «достаточно ограничиться двумя штатными переводчиками» в китайском языке, а в переводчиках, знающих разговорный монгольский язык «надобности не встречается».

Чтобы выяснить позицию министерств иностранных и внутренних дел относительно возможности обучения офицеров в Урге и Кульдже, Главный штаб направил в эти ведомства соответствующие запросы. От министра внутренних дел и товарища министра иностранных дел были получены положительные отзывы – «препятствий не встречается». В июне 1890 г. по представлению Главного штаба состоялось решение Военного Совета (Высочайше утверждено 22 октября 1890 г.) об ассигновании ежегодно, начиная с 1 января 1891 г., в распоряжение командующего Приамурским военным округом 1000 руб. серебром на содержание в Урге двух «военных стипендиатов». Этим же решением в распоряжение командующего Омским военным округом выделялось 540 руб. серебром на командирование через каждые два года в Кульджинскую школу одного офицера на два года для изучения китайского языка[571]. Право выбора кандидатов для Кульджинской школы предоставлялось командующему войсками Омского военного округа. Кандидаты на учебу обязаны были сдать экзамен по русскому языку и военно-топографической съемке. После двухлетнего пребывания в Кульдже и изучения китайского разговорного языка офицеры обязаны были не менее четырех лет прослужить в крае и занимать административные должности в местностях Омского военного округа с компактным проживанием китайского населения или возвратиться в свои части и периодически исполнять поручения по ведению разведки в Китае[572].

Большой срок обучения и ограниченное число слушателей в Ургинской школе в значительной степени ограничивали возможности штаба Приамурского военного округа по созданию кадров переводчиков китайского языка. В феврале 1896 г. начальник штаба округа генерал-майор К. Н. Грибский доносил в Главный штаб: «В текущем году состоится первый выпуск двух казаков, стипендиатов военного ведомства, изучавших китайский язык в Ургинской школе переводчиков; в настоящее время еще не известно, каков достигнут ими результат, и во всяком случае – этой меры для потребностей округа слишком недостаточно, так как выпуск двух стипендиатов бывает раз в пять лет»[573].

В 1896 г. состоялся первый выпуск слушателей из Ургинской школы переводчиков и толмачей. В связи с этим управляющий российским императорским генеральным консульством в Урге уведомил штаб Приамурского военного округа, что курс школы по первому разряду окончили казаки Забайкальского казачьего войска Большаков и Цыдыпов[574]. После их выпуска в школе оставалось еще два слушателя от Забайкальского казачьего войска – Бимбаев и Сахаров[575].

В конце декабря 1906 г. командующий войсками Иркутского военного округа направил начальнику Генерального штаба запрос о возможности командировать в Ургинскую школу от войск округа офицеров для изучения китайского и монгольского языков. В связи с этим запросом начальник Генерального штаба в письме на имя министра иностранных дел указывал, что командирование двух-трех офицеров от Иркутского военного округа в Ургу для изучения восточных языков «очень желательно» и что расходы на такое командирование целиком возьмет на себя военное ведомство[576]. В ответном письме министр иностранных дел высказался за желательность такой меры, но просил оказать некое материальное содействие для ремонта школы. Испрашивалась сумма в 5000 руб., выделение которой по состоянию бюджета Военного министерства возможно было не ранее 1909 г. В связи с началом обсуждения в Генеральном штабе новой организации дела изучения офицерами восточных языков, последовавшего в 1907 г., вопрос о командировании офицеров в Ургу утратил свою актуальность.

Подготовка военных переводчиков в Ургинской школе совершенно не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Спустя 13 лет после первого выпуска из школы в войсках того же Приамурского военного округа не имелось ни одного выпускника школы. В апреле 1909 г. штаб округа уведомил Азиатскую часть Главного штаба: «По наведенным справкам, в войсках и управлениях округа бывших стипендиатов Ургинской школы ныне не состоит»[577].

До 1898 г. от Омского военного округа из числа казачьих офицеров Сибирского и Семиреченского казачьих войск через каждые два года сроком на два года командировался один офицер в Кульджинскую школу переводчиков и толмачей. Выбор конкретного кандидата осуществлялся командующим войсками округа по представлению командующего войсками Семиреченской области. Вся переписка и финансовая отчетность по обучению офицеров в Кульдже были сосредоточены в штабе войск Семиреченской области. Ежегодно штабом войск Омского (Сибирского) военного округа на штаб войск Семиреченской области переводились средства для оплаты обучения офицера в Кульдже, которые затем переводились в распоряжение российского консула в Кульдже.

Под управление штаба Туркестанского военного округа Кульджинская школа перешла в 1900 г. Этому предшествовало изменение в военно-административном делении азиатских военных округов (1899 г.), по которому Семиреченская область вошла в состав Туркестанского генерал-губернаторства. В апреле 1900 г. штаб Сибирского военного округа уведомил штаб Туркестанского военного округа о переводе на счета Туркестанской казенной палаты кредита Главного штаба, предназначенного для финансирования подготовки офицеров-востоковедов в Кульдже. С этого момента руководство и финансирование обучения офицеров в Кульдже перешло к штабу Туркестанского военного округа.

В мае 1900 г. штаб округа запросил командующего Семиреченской области о состоянии дел с обучением офицеров китайскому языку. По сообщению командующего войсками области, в мае 1899 г. в Кульджу был командирован хорунжий 1-го Семиреченского казачьего полка А. И. Вяткин[578]. В октябре 1900 г. командир Западно-Сибирской казачьей бригады ходатайствовал об откомандировании сотника Вяткина к месту постоянной службы и о направлении в Кульджу сотника 1-го Сибирского казачьего полка А. Ф. Васильева[579]. Однако средств на обучение офицера в Кульдже Главным штабом на начало ноября 1901 г. перечислено не было.

Несмотря на достаточно продолжительный период деятельности Кульджинской школы, она дала слишком мало переводчиков для сибирских и туркестанских войск. В 1909 г. в войсках Омского военного округа имелось всего два выпускника школы – состоящий в распоряжении атамана 1-го военного отдела Сибирского казачьего войска есаул Меньков и делопроизводитель войскового хозяйственного правления того же войска коллежский секретарь Щеглов[580].

В 1911 г. в связи с введением в действие Положения об изучении офицерами восточных языков перед руководством Туркестанского военного округа возник вопрос о дальнейшей судьбе Кульджинской школы. Как следует из архивных документов, в Ташкенте смутно представляли, что происходит с подготовкой военных переводчиков в Кульдже. Само обучение уже давно превратилось в формальность, и командирование офицеров осуществлялось скорее по инерции, чем в соответствии с какой-либо системой. Поскольку Высочайший указ о подготовке офицеров-восточников в Кульдже никто не отменял и Главный штаб продолжал финансирование проекта, то в штабе округа смотрели на всю историю с Кульджой как на тягостную формальность, устранить которую никто из высшего руководства округа самостоятельно не решался. Для штаба Туркестанского военного округа Кульджинская школа всегда была «инородным» телом, продуктом, к созданию которого округ не имел никакого отношения. К тому же после 1897 г. основное внимание в штабе округа уделялось руководству Ташкентской офицерской школой восточных языков. После введения в курс последней китайского языка подготовка офицеров-китаистов в Кульдже стала выглядеть явным анахронизмом. Это особенно проявилось, когда возник вопрос о придании отделению китайского языка в Ташкентской офицерской школе восточных языков статуса постоянно действующего.

О том, насколько не был осведомлен штаб округа в вопросе о Кульджинской школе говорит тот факт, что когда начальнику штаба округа генерал-лейтенанту Н. С. Глинскому понадобилась справка о подготовке военных востоковедов в Кульдже, то в штабе не оказалось сколько-нибудь определенных сведений. Тогда не нашли ничего лучшего как запросить самого консула в Кульдже, чтобы он разъяснил вопрос. В январе 1911 г. на запрос штаба округа управляющий консульством в Кульдже С. А. Федоров телеграммой доносил: «Школа приготовляет переводчиков и толмачей тюркского, китайского и маньчжурского языков. Устава нет, и при отсутствии более подходящих и скудости вознаграждения приходится довольствоваться учителями, какие имеются, и не требовать правильной организации преподавания, предоставив им руководствоваться собственными методами»[581].

В октябре 1911 г. управляющий консульством в Кульдже А. А. Дьяков доносил дипломатическому чиновнику при Туркестанском генерал-губернаторе о том, что в Кульджу прибыл для изучения китайского языка сотник Калачев и что консул при этом не был поставлен штабом Туркестанского военного округа даже в известность[582]. В связи с письмом консула командующий войсками округа генерал от кавалерии А. В. Самсонов поручил начальнику штаба округа подготовить доклад о состоянии дел в Кульджинской школе.

Генерал-лейтенант Н. С. Глинский поручил штабс-капитану Н. Н. Стромилову, старшему адъютанту штаба округа и преподавателю китайского отделения в Ташкентской офицерской школе восточных языков, составить специальную записку о Кульджинской школе переводчиков и толмачей. В подготовленной записке Стромилов дал краткую характеристику подготовке офицеров в Кульджинской школе и высказался за перенос обучения на китайское отделение Ташкентской офицерской школы восточных языков. Стромилов обратился к генералу Глинскому с просьбой направить запросы в Омск, Верный и Кульджу, чтобы выяснить мнения заинтересованных сторон по поставленному вопросу. Как отмечал Стромилов, «сведения эти были необходимы и для осведомления Главного штаба, который будучи не в курсе дела, рекомендовал штабу округа посылку офицеров в Кульджу, как это делалось в течение ряда лет без всяческого фактического контроля результатов такой постановки дела»[583].

[555] РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 28 об. Командующий войсками Приамурского военного округа начальнику Главного штаба, 28 июля 1889 г.

[556] Записка Обручева. Л. 8–8 об.

[557] РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1890 г.). Л. 28 об. Выписка из журнала Военного Совета от 21 июня 1890 г.

[558] Н. М. Пржевальский, к суждениям и взглядам которого весьма прислушивались в Главном штабе, не видел в Китае источника военной опасности, а саму китайскую армию представлял в карикатурном виде и не верил в возможность ее усиления даже в отдаленной перспективе. См.: Пржевальский Н. М. Современное положение Центральной Азии / [Соч.] Н. М. Пржевальского. М.: Унив. тип. (М. Катков), 1887. С. 38–39.

[559] Документы о деятельности школы отложились в фондах АВПРИ: Ф. 143, Китайский стол, 1644–1917. Д. 2035. Школа переводчиков и толмачей в гор. Урге и Кульдже. Ч. 1. 18721900; Д. 2036. Школа переводчиков и толмачей в гор. Урге и Кульдже. Ч. 2. 1884–1916.

[560] Цит. по: Скачков П. Е. Очерки истории русского китаеведения / П. Е. Скачков; [Предисл. В. С. Мясникова]; АН СССР. Ин-т востоковедения. Ин-т Дальнего Востока. М.: Наука, 1977. С. 242.

[561] РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 11–16 об. Положение об Ургинской и Кульджинской школах для приготовления переводчиков и толмачей.

[562] Я. П. Шишмарев одновременно являлся заведующим Ургинской школой переводчиков и толмачей.

[563] РГВИА Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1889 г.). Л. 29. Отношение командующего войсками Приамурского военного округа на имя начальника Главного штаба, 28 июля 1889 г.

[564] Количество определялось потребностью переводчиков при ведении боевых операций против Китая: в передовых конных частях (4), двух стрелковых бригадах (4), Сунгарийском (1) и Амурском (3) отрядах, в Забайкальских колоннах (5).

[565] См.: Записка Обручева.

[566] Там же. Л. 6.

[567] Там же. Л. 7.

[568] Там же. Л. 7 об. Что являлось критерием знания китайского языка для Г. А. Колпаковского и почему так некритически воспринял это суждение опытный Н. Н. Обручев, остается загадкой. Как выяснится накануне Первой мировой войны, когда вопрос о целесообразности Кульджинской школы будет вновь поднят штабом Туркестанского военного округа, даже офицеры-выпускники школы могли с трудом изъясняться по-китайски, не говоря уже о простых казаках, состоявших на службе в консульском конвое.

[569] См.: Справка Костенко.

[570] Там же. Л. 40–40 об.

[571] РГВИА. Ф. 401. Оп. 4. Д. 44 (1890 г.). Л. 28–29. Выписка из журнала Военного Совета, 21 июня 1890 г.

[572] Там же. Л. 33. Отношение управляющего делами ВУК Главного штаба в штаб Омского военного округа, 5 января 1891 г.

[573] РГВИА. Ф. 401. Оп. 5. Д. 48 (1896 г.). Л. 1 об. – 2. Отношение начальника штаба Приамурского военного округа к управляющему делами ВУК Главного штаба, 9 февраля 1896 г.

[574] РГВИА. Ф. 1558. Оп. 6. Д. 21. Л. 1. Справка отчетного отделения [штаба Приамурского военного округа], 13 июля 1905 г.

[575] РГВИА. Ф. 447. Оп. 1. Д. 29. Л. 8. Именной список нижних чинов, знающих маньчжурский, монгольский и бурятский языки.

[576] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1120. Л. 44 об. – 45. Письмо начальника Генерального штаба министру иностранных дел, 20 января 1907 г.

[577] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 212. Телеграмма штаба Приамурского военного округа в Азиатскую часть Главного штаба, 13 апреля 1909 г.

[578] Сведения о выпускниках и обучавшихся в Кульджинской школе приводятся в Прил. № 3 настоящего издания.

[579] РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 1589. Л. 31–31 об. О командировании офицера в Кульджу. Справка по отчетному отделению штаба Туркестанского военного округа, 5 ноября 1901 г.

[580] РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3723. Л. 213. Отношение штаба Омского военного округа на имя начальника Азиатской части Главного штаба, 22 апреля 1909 г.

[581] РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2294. Л. 425. Отношение начальника штаба Туркестанского военного округа, 16 ноября 1911 г.

[582] Там же. Л. 445–445 об. Отношение управляющего Российским императорским консульством в Кульдже к дипломатическому чиновнику при Туркестанском генерал-губернаторе, 25 октября 1911 г.

[583] РГВИА. Ф. 1396. Оп. 2. Д. 2369. Л. 180. Справка по разведывательному отделению [штаба Туркестанского военного округа], 19 января 1912 г.