Человек из атома: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мне не нужно подробно описывать все свои мысли и эмоции по мере того, как я становился все меньше, приближаясь все ближе и ближе к земле. Это были смутные, бессмысленные чувства, и я не помню о них ничего, кроме настроения на полпути между тупой печалью о потере моей истинной земли и тупым удивлением экзотической красоте этой земли, на которую я попал. Однако через некоторое время я выключил машину и стал более плавно уменьшаться в размерах. Однажды я снова включил его на мгновение, обнаружив, что просчитался, но быстро выключил. В течение, как мне казалось, нескольких часов я мало-помалу уменьшался со все возрастающей медлительностью, пока не стал лишь немного выше зерна длинных полей. Во мне не было ничего, по чему я мог бы определить свой желаемый рост, поэтому я решил позволить себе оставаться таким, каким я был, пока не усну. Не задумываясь о возможных различиях в атмосфере этого мира и моей собственной, к которой я привык, я лихорадочно стянул свой шаровидный шлем и скафандр. Меня встретило большое дуновение прохладного воздуха с моря, и я стоял много минут, купаясь в его свежей чистоте. Затем, вздохнув, я опустился на мягкое зерно и, наблюдая за высокими стеблями, колышущимися надо мной на ветру, заснул.

Когда я проснулся, было темно. Не было видно ни звезд, ни луны, но на зерне, в котором я лежал, было слабое сияние, фосфоресцирование. Я долго не вставал, потому что безнадежно думал о тщетности своей жизни, когда мой мир исчез, о новой жизни, которую мне придется строить здесь, учась всему заново, как будто я был ребенком. Через некоторое время, зная, к какому безумию могут привести меня подобные мысли, я попытался отбросить их и встал. Сначала я был поражен, обнаружив зерно примерно в футе над моей головой, потому что оно было по крайней мере в двух футах ниже моей головы, когда я заснул. Неужели за ночь он не вырос ни на ярд? Однако вскоре я понял, что это я стал немного меньше ростом, так как машина продолжала двигаться все медленнее. Теперь я снял крошечный прибор, который оставил при себе после снятия скафандра, чтобы ему не причинили вреда.

Я был озадачен, не зная, как я мог бы достичь цивилизации, если бы там была цивилизация. Но, вспомнив о море, я отправился в том направлении, в котором, как я думал, оно лежало, неся костюм и машину, оба необычайно легкие. Я шел большую часть ночи. Я не понимал, как далеко может быть океан, так как помнил, что он находится не более чем в нескольких дюймах от моей огромной ступни. Пройдя много миль, я был совершенно уверен, что, должно быть, свернул не в ту сторону. Но нет. Незадолго до рассвета я услышал слабый шум его прибоя и вскоре смог увидеть его с вершины холма.

Когда я добрался до пляжа, я снова увидел свет города, предположив, что это был город за водой. Конечно, я не мог видеть сами сверкающие сооружения, но по небу разлилось интенсивное золотое сияние, как будто это действительно могла быть восходящая луна.

Я гулял по пляжу до рассвета, а затем большую часть утра шел дальше, пытаясь добраться до точки на берегу, которая была бы прямо напротив Города. Я полагаю, что летающие машины появились за несколько часов до полудня. Они прилетели с востока, со стороны Города, летя очень низко. Они летели вместе, я полагаю, их было несколько сотен, пока не достигли точки на берегу, вероятно, в десяти милях ниже меня. Затем они, казалось, рассеялись, некоторые в сельской местности, некоторые с интервалами вдоль пляжа. Прошло совсем немного времени, прежде чем один из них устремился ко мне со скоростью, невероятной для моего воображения. Я начал дико размахивать руками, и, по-видимому, меня заметили, потому что самолет сразу же снизил скорость.

Несколько минут спустя, пролетев примерно в миле от меня, самолет развернулся и заскользил вдоль пляжа, пока не остановился примерно в ста ярдах от меня. Это была маленькая машина весьма любопытной и изящной конструкции, но она не слишком радикально отличалась от тех, что я видел на земле.

Из машины выскочил мужчина и направился ко мне. Он тоже был очень похож на меня, но примерно на фут выше и с чрезвычайно высоким лбом. Черты его лица были тонкими, телосложение очень хрупким, но довольно изящным. Он был обнажен, если не считать металлического пояса и нескольких металлических украшений на руках и ногах. В руке он держал небольшой прямой металлический предмет, по-видимому, оружие, которое было направлено на меня. Я поднял руки и закричал: “Подождите!” или что-то столь же абсурдное, чего он, естественно, не мог понять. Он не потрудился ответить, понимая, я полагаю, что наши языки были разными. Вместо этого он жестом пригласил меня подойти и, отступив от меня, позволил мне подойти к самолету. Мне дали знак войти в него. Там не было ни петушиной ямы, ни ограждения. Он состоял всего лишь из платформы шириной около пяти футов и длиной около десяти футов с перилами из тонкого металла. Небольшое металлическое кресло строгой конструкции было прикреплено к переднему концу, за пультом управления.

Я взобрался на платформу и по его команде сел в углу. Все еще прижимая крошечный инструмент к моей груди, он затем прикрепил одно из моих запястий и одну лодыжку к паре металлических наручников, очевидно, для этой цели, на перилах. Презрительно осмотрев костюм, он швырнул его в угол рядом с собой. Во время этих операций я несколько раз ухмыльнулся ему, чтобы показать, что мои намерения были самыми благими. Но он только уставился на меня с ничего не выражающим лицом и отвернулся к пульту управления. Если в его глазах и была какая-то тень выражения, то мне показалось, что это было отвращение.

Мгновение спустя он быстро поднялся с пляжа и повернул в сторону Города, оставив меня наедине с моими собственными унылыми мыслями, когда мы летели над водой с удивительной быстротой. Должно быть, он подал какой-то сигнал другим самолетам по беспроводной связи, потому что некоторое время спустя я увидел, как они все отстали, далеко позади. Именно тогда я впервые заподозрил, что все они, возможно, искали меня. Я забыл, как бросалось бы в глаза мое гигантское тело, даже издалека, если бы кто-нибудь случайно заметил его.

Рискуя опустить подробности, которые читатель найдет очень интересными, я пока ничего не буду говорить о Городе. Я видел слишком мало, чтобы сделать какие-либо точные выводы, и у меня осталось лишь смутное впечатление о высоких зданиях, сверкающих на солнце, миля за милей, простирающихся далеко за горизонт; здания огромной высоты, стоящие на расстоянии многих сотен ярдов друг от друга, с парками между ними. Все это было покрыто крышей и, по-видимому, поддерживало равномерную температуру, в то время как я подозреваю, что каким-то образом облака над головой были искусственно рассеяны, чтобы можно было увидеть огромное солнце. Мы вошли через большие ворота в стеклянном куполе и присоединились к толпе других самолетов, в основном очень маленьких, и через несколько минут приземлились на крыше здания недалеко от границы Города.

Затем несколько высоких мужчин собрались вокруг нас. Все они были чисто выбриты и практически без волос. От них веяло возрастом и мудростью, хотя их лица, как и у летуна, были гладкими, нежными и бесстрастными. Я был освобожден, все еще находясь под пристальным вниманием маленького оружия, и препровожден вниз, через лифты и движущиеся проходы, в камеру из белого металла, содержащую низкую кровать, несколько маленьких стульев, стол и другие предметы первой необходимости. Передо мной поставили еду, а потом меня оставили в покое. С тех пор я никогда не покидал эту камеру до момента моего окончательного отъезда с планеты.

Дни, которые я провел там, были долгой и монотонной чередой одиноких часов и утомительных экзаменов. В день моего приезда, после того как я поел, двое мужчин, на попечение которых я был передан, пришли с охранником, чтобы осмотреть меня. Они ничего не сказали за все время, пока были там. Мне сделали знак объясниться. Наполовину недоверчиво я начал говорить, и они кивнули, как будто поняли — я не могу сказать, как; я так и не узнал, каким образом они истолковали мою речь. Я рассказал о своем путешествии и о его последствиях. Я рассказал о своем мире. Время от времени они кивали, я полагаю, чтобы заверить меня, что они слушают. Через некоторое время мне дали письменные принадлежности. Я написал обращение к ним с просьбой объяснить мне их мир, чтобы я мог собрать в нем обветшалые концы своей жизни. Но они всегда только кивали мне и, наконец, уходили, унося с собой написанные мной слова. Некоторое время спустя в мою камеру послали нескольких охранников. Они обращались со мной, как с животным, мыли меня какой-то особой водой, стригли мне волосы, брили бороду. Когда я, по-видимому, был достаточно чист для их чувств, меня снова оставили в покое.

Это продолжалось дни и дни. Иногда те же двое мужчин, которые в первый раз брали у меня интервью, приходили снова. Иногда приходили и другие посетители. Каждый день я был вынужден подчиняться надзирателям, как любой зверь в клетке. Со мной никогда не разговаривали. Весь день, когда я был один, я беспокойно бродил, снова и снова думая о старых, ужасных мыслях о том, что я видел, потерял и не узнаю. Думаю, я бы сошел с ума, если бы они в конце концов не удовлетворили мою просьбу о письменных принадлежностях — единственный знак, который они когда-либо давали мне, что меня поняли. Я мог бы поддаться какому-нибудь убийственному приступу ярости против них, если бы эти охранники не были всегда рядом со своим крошечным угрожающим оружием.

Но я, по крайней мере, немного утешился письменными принадлежностями. После этого я мог часами излагать подробности своего приключения, записывая все свои мысли и желания. Я привел здесь лишь малую часть всего, что написал. Я думаю, что, должно быть, именно это облегчение при написании сохранило мне рассудок. Никогда прежде я так полно не осознавал огромного чуда алфавита, того, что мы называем письмом. Изливая все свое сердце в слова, выражая то, что так гнетуще висело у меня на сердце, я смог сделать их немного светлее и, возможно, немного героичнее, немного лестнее и эпичнее.

Но это, слава Богу, не продолжалось вечно. На один день пришла Винда. Позже она сказала, что в мою камеру ее привело только любопытство. Всем в Городе, всем в этом мире, кажется, было дико любопытно увидеть странное существо с далекой звезды. Но Винда была дочерью Короля планеты, чья семья, насколько я мог судить, сохраняла свое превосходство только до тех пор, пока сохраняла свою огромную интеллектуальную мощь. Отец Винды, Король, был физиком.

Винда прибыла в штатском, с охраной из шести человек и эскортом из шести ученых. Я не скажу, что полюбил ее с первого взгляда. Я действительно был поражен ее необычайной красотой и подвижностью черт, так резко контрастировавших с бесстрастием мужчин. Она тоже была не очень высокой, примерно моего роста, и самой грациозной женщиной, которую я когда-либо знал. Она улыбнулась мне с несколько отстраненным интересом, а потом… потом она заговорила! Первые звуки человеческой речи, которые я услышал на планете. И она говорила по-английски! Всего несколько обрывочных слов, это правда. Но позже я обнаружил, что она выучила их, просто для развлечения, из отчетов ученых, которые меня обследовали. Она сказала:

“Ты — это — Кирби?” Ее акцент — как я мог воспроизвести сладость этого четкого акцента, такого экзотического, так идеально соответствующего изяществу ее собственной внешности? Долгое время я ничего не мог сказать, просто смотрел на нее с открытым ртом, изумленный, восхищенный. Затем мне удалось пробормотать какой-то глупый ответ:

“Кирби? Да, да, я Кирби. Да.” И она снова улыбнулась, и я улыбнулся, не подозревая о презрительном блеске в глазах мужчин. Она улыбнулась еще ярче, когда увидела мою собственную ухмылку. Действительно, мне кажется, она собиралась рассмеяться, посмеяться надо мной, но, возможно, сама моя простота снова успокоила ее. Ибо — ты видишь? — Я долго не узнавал, что на этой планете только женщины смеялись, играли и развлекались художественными занятиями. Они действительно презирали меня, эти люди, когда видели, как я смеюсь, как мы презирали бы человека, который говорил писклявым голосом, хихикал и семенил вокруг. Но мне нравится думать, что во мне было что-то более привлекательное для Винды, чем бесстрастная мужественность этих ученых. Возможно, в конце концов, дело только в том, что я был уникален. Но я ей действительно нравился — теперь я в этом уверен.

В тот раз мы говорили очень мало. Она была сдержанна, официальна, я был слишком смущен, чтобы говорить связно. Через некоторое время она удалилась, и мне показалось, что моя камера стала в десять тысяч раз более голой, холодной и жесткой, чем была раньше.

В следующий раз она пришла одна, если не считать одного охранника. Она обратилась к своему отцу, королю, сказав ему, насколько я безобиден и насколько отличаюсь от людей этой планеты, и что меня не следует судить по их стандартам. Она убедила его, поэтому пришла одна, с письменными принадлежностями и маленькой машинкой, которая записывала звук и видение и которая заменила книги. Она решила выучить мой язык, зная, что ее язык мне непонятен, поскольку он зависит от чувства, которое в нас дремлет или отсутствует, возможно, что-то связанное с тем смутным явлением, которое мы называем ментальной телепатией.

О, но я провел там бесконечные дни удивления и очарования с Виндой! Мне ни разу не разрешали покидать мою камеру, но сейчас я был доволен, потому что казалось, что она принесла с собой всю красоту вселенной: солнечный свет, золото и зелень полей, синеву моря — все. Одному Богу известно, как я мог не понимать, почему те дни были такими прекрасными, но я этого не делал. Только когда я ушел, а было уже слишком поздно.

Прошло совсем немного времени, прежде чем мы смогли поговорить друг с другом, потому что она обладала, как мне показалось, удивительным умом, хотя, по-видимому, женский ум не очень высоко ценился в том мире. Она просто сказала мне, что женщины там никогда не развивались дальше определенного уровня цивилизации, в то время как мужчины ушли на тысячи лет вперед. Женщин, по-видимому, держали для того рода умственного труда, который соответствует физическому труду диких женщин. Эти люди были творцами и учителями. Они открывали, изобретали, воспроизводили, совершенствовали бесконечные удивительные вещи. Женщины, с другой стороны, понимали их только в деталях тех, кто ухаживал за ними, присматривал за ними, заботился о них.

Но я должен был признаться ей, что мой собственный интеллект, вероятно, был не так развит, как у нее. И именно это, похоже, делало наше общение таким восхитительным. Женщины для этих ученых были просто биологическим фактом. За исключением редких случаев, не было никакого общения. С нами все было по — другому, потому что умственно мы были почти равны, и это, казалось, оживило в ней инстинкт, давно умерший на этой планете, — инстинкт, который я теперь осмеливаюсь назвать любовью. Не биология, а любовь.

Так что мы ежедневно были вместе в течение долгого времени. Каждое мгновение нашего разговора было чудесным для нас обоих, ибо оно открывало каждому из нас экзотическую жизнь неизвестной нам планеты. Я очень мало помню из того, что она рассказала мне об этой планете — кажется, я не могу вспомнить ничего, кроме самой Винды, ее низкого голоса с восхитительным акцентом, ее глаз, ее волос — всего, что всегда помнит влюбленный.

Но я не забыл свою тоску по земле. Сначала я смог погрузиться в чудесные вещи, которые она рассказывала мне о своей планете. Но позже, когда я заговорил о своем собственном мире, я затосковал по дому и потерял надежду. Она, казалось, становилась все более задумчивой, пока я говорил, но в то время я не думал, что это было нечто большее, чем попытка сформировать мысленные картины того, что я рассказывал. Однако однажды, когда мы долго говорили о земле, последовало молчание, которое длилось много минут. Наконец она сказала:

“Если бы вы могли, вы бы вернулись на свою землю?” Я в отчаянии воздел руки.

“Боже, да!” Я воскликнул: “Но желание — это все, что у меня есть. Ни один человек не может победить время". На мгновение она очень задумалась.

“Это было сделано”, - ответила она через некоторое время.

“Но Винда, нельзя заново запечатлеть то, что ушло и прошло!”

”Нет, — согласилась она, “ но почти это можно сделать. Я не знаю… Но у моего дяди есть секрет…