Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она не дожидалась ответа до тех пор, покуда час спустя не давала ему подробный отчет о своей реакции на каждый подарок, о своем мнении насчет их качества в зависимости от размеров, о том, была ли удивлена подарком, и если да, то до какой степени.

Миссис Гилберт обустраивала и перестраивала гипотетический дом, распределяя подарки по разным комнатам и классифицируя предметы как «вторые лучшие часы» или «столовое серебро для ежедневного использования». Она также смущала Энтони и Глорию полушутливыми упоминаниями о комнате, которую она называла «детской». Она осталась довольна подарком от старого Адама и пришла к заключению, что у него очень древняя душа, «как и все остальное». Поскольку Адам Пэтч так и не решил, имела ли она в виду наступающее старческое слабоумие или некую личную психическую схему собственного изобретения, нельзя сказать, что это порадовало его. Наедине с Энтони он неизменно говорил о ней как о «той старой женщине, матери», как будто она была персонажем комедийной пьесы, которую он видел уже много раз. Он так и не смог составить окончательное мнение о Глории. Она показалась ему привлекательной, но, как она сама сказала Энтони, он счел ее легкомысленной и опасался, что похвала будет ей не впрок.

Пять дней! – На лужайке в Территауне был воздвигнут помост для танцев. Четыре дня! – Был заказан специальный поезд для перевозки гостей из Нью-Йорка и обратно. Три дня!..

Дневник

Она была одета в голубую шелковую пижаму и стояла у кровати с рукой на выключателе, чтобы погрузить комнату в темноту, но передумала, открыла ящик стола и достала небольшую черную книжку: дневник «по-строчке-в-день», который она вела последние семь лет. Многие карандашные записи сделались почти неразличимыми, и там были заметки и упоминания о давно забытых днях и вечерах, ибо это был не интимный дневник, хотя он начинался с бессмертных слов «Я собираюсь вести этот дневник для моих детей». Но когда она перелистывала страницы, глаза множества мужчин как будто смотрели на нее из полустертых имен. С одним из них она впервые уехала в Нью-Хэйвен – в 1908 году, когда ей было шестнадцать лет и подложные плечи вошли в моду в Йеле. Она была польщена, поскольку «забавный Мишо» целый вечер, как тогда говорили, ухлестывал за ней. Она вздохнула, вспомнив «взрослое» атласное платье, которым она так гордилась, и оркестр, игравший «Яма-яма, мой Ямамэн» и «Город джунглей». Как давно это было! А имена! Картер Кирби – он прислал ей подарок, как и Тюдор Бэйрд. Марти Реффер – первый мужчина, в которого она была влюблена больше одного дня, и Стюарт Холком, который сбежал вместе с ней в автомобиле и попытался насильно заставить ее выйти за него. И Лари Фэнвик, которым она всегда восхищалась, потому что он однажды вечером сказал ей, что если она не поцелует его, то может убраться из автомобиля и дойти домой пешком. Что за список!

…Но, в конце концов, этот перечень устарел. Теперь она полюбила и настроилась на вечный роман, который будет суммой всех прошлых романов, как это ни печально для остальных мужчин и воспоминаний о лунных ночах, для ее былых «треволнений»… и поцелуев. Но прошлое – ее прошлое – о, какая радость! Она была безмерно счастлива.

Листая страницы, она праздно рассматривала беспорядочные записи за прошлые четыре месяца. Последние несколько записей она прочитала внимательно.

«1 апреля. – Я знаю, что Билл Карстерс возненавидел меня, потому что я была такой неприветливой, но иногда мне противны сентиментальные восхваления. Мы приехали в загородный клуб «Рокьер», где за деревьями сияла восхитительная луна. Мое серебристое платье стало терять блеск. Забавно, как легко забываются другие вечера в «Рокьере», – с Кеннетом Коуэном, когда я так его любила!

3 апреля. – После двух часов со Шредером, у которого, как мне сказали, есть миллионы, я решила, что манера говорить об одном утомляет меня, особенно когда речь идет о мужчинах. Нет ничего более обременительного, и с сегодняшнего дня я клянусь, что буду только потешаться над этим. Мы говорили о «любви» – как это банально! Со сколькими мужчинами я говорила о любви?

11 апреля. – Как ни удивительно, сегодня позвонил Пэтч! Когда он отрекся от меня примерно месяц назад, то буквально рвал и метал. Я постепенно теряю веру в то, что мужчины подвержены смертельным обидам.

20 апреля. – Провела день с Энтони. Возможно, когда-нибудь я выйду замуж за него. Мне нравятся его идеи; он возбуждает во мне дух оригинальности. Около десяти вечера приехал Блокхэд в своем новом автомобиле и отвез меня на Риверсайд-драйв. Сегодня вечером он мне понравился, – такой обходительный! Он понял, что мне не хочется разговаривать, поэтому сидел тихо во время поездки.

21 апреля. – Проснулась с мыслями об Энтони, а он тут же позвонил и был очень мил со мной по телефону, поэтому я отменила свидание ради него. Сегодня я чувствую, что все готова сломать ради него, включая десять заповедей и собственную шею. Он придет в восемь часов; я буду носить розовое и выглядеть свежей и церемонной…»

Здесь Глория сделала паузу и вспомнила, как в тот день после его ухода она разделась под порывами знобящего апрельского ветра, залетавшего в окна. Но она как будто не ощущала холода, согретая проникновенными банальностями, пылавшими в ее сердце.

Следующая запись была сделана несколько дней спустя.

«24 апреля. – Я хочу выйти за Энтони, потому что мужья слишком часто бывают «мужьями», а я должна выйти за любимого.

Есть четыре общих типа мужей:

1. Муж, который всегда хочет оставаться дома по вечерам, не имеет пороков и работает на зарплату. Абсолютно нежелательно!

2. Первобытный хозяин, чья хозяйка должна дожидаться его ласки. Такой тип считает всех хорошеньких женщин «пустышками». Он похож на павлина с задержкой развития.

3. Следующим идет почитатель, обожающий свою жену и все, что ему принадлежит, вплоть до полного забвения обо всем остальном. Такому в жены требуется эмоциональная актриса. Господи, какое это бремя, когда тебя считают праведницей!

4. И Энтони – страстный любовник до поры до времени, достаточно умный, чтобы понять, когда любовь улетучилась и что она должна улетучиться. Поэтому я хочу выйти замуж за Энтони.

Что за гусеницы все эти женщины, которые ползут на брюхе через свой постылый брак! Брак создан не для того, чтобы быть фоном, но нуждается в фоне. Мой брак будет выдающимся. Он не может, не должен быть декорацией, – это будет представление, живое, чудесное, эффектное представление, а мир будет его декорациями. Я отказываюсь посвящать свою жизнь потомству. Безусловно, человек стольким же обязан своему поколению, как и своим нежеланным детям. Что за участь – стать толстой и неблаговидной, утратить любовь к себе, думать о молоке, овсянке, сиделках, подгузниках… Дорогие дети воображения, насколько вы более прекрасны: поразительные маленькие существа, которые порхают (все дети воображения должны порхать) на золотистых крылышках… Но такие дети, дорогие бедные дети, имеют мало общего с супружеством.

7 июня. – Моральная дилемма: было ли плохо заставить Блокмана влюбиться в меня? Потому что я действительно заставила его. Он был почти чарующе печален сегодня вечером. Как кстати, что мне удалось легко проглотить комок в горле и совладать со слезами. Но он всего лишь прошлое, уже погребенное в моих лавандовых россыпях.

8 июня. – Сегодня я пообещала не кусать губы. Пожалуй, не буду, – но если бы он только попросил меня вообще ничего не есть!

Выдуваем пузыри, – вот что мы делаем вместе с Энтони. Сегодня мы выдували настоящих красавцев, а потом они лопались, и мы выдували еще и еще. Мы пускали точно такие же большие и великолепные пузыри, пока вся мыльная вода не закончилась».

На этой записи дневник заканчивался. Она прошлась взглядом вверх по странице оглавления, минуя 8 июня 1912, 1910, 1907 года. Самая ранняя запись была выведена пухлой рукой шестнадцатилетней девушки: там было имя Боба Ламара и еще слово, которое она не смогла разобрать. Потом она поняла, что это такое, и ее глаза затуманились от слез. Там, в расплывчатых серых очертаниях, была запись о ее первом поцелуе, потускневшая, как тот сокровенный день на дождливой веранде семь лет назад. Она что-то припоминала о том, что они говорили друг другу в тот день, однако не могла вспомнить. Слезы покатились быстрее, пока она почти не могла разглядеть страницу. Она внушала себе, что плачет потому, что может вспомнить лишь дождь, мокрые цветы во дворе и запах сырой травы.

…Секунду спустя она нашла карандаш и провела три неровных параллельных линии под последней записью. Потом она написала «КОНЕЦ» крупными печатными буквами, убрала дневник в ящик стола и заползла в постель.

Дыхание пещеры

Вернувшись домой после предсвадебного ужина, Энтони выключил свет и улегся в постель, ощущая себя безликим и хрупким, как фарфоровая чашка на сервировочном столике. Ночь была теплой, – простыня обеспечивала комфорт, – и из-за распахнутых окон доносились эфемерные летние звуки, пронизанные отдаленным предвкушением. Он думал о том, что юные годы, пустые и красочные, были прожиты в поверхностном и нерешительном цинизме над письменными свидетельствами о чувствах людей, давно обратившихся в прах. Теперь он знал, что кроме этого существует нечто иное – его душевный союз с Глорией, чья свежесть и лучезарный огонь были живой плотью для мертвой красоты прочитанных книг.

Из далекой ночи в его просторную комнату настойчиво проникал призрачный, тающий звук, отбрасываемый городом и возвращающийся обратно, словно ребенок, играющий с мячом. В Гарлеме, Бронксе, парке Грэмерси и вдоль набережных, в маленьких комнатах и на усеянных гравием, залитых луной крышах тысячи влюбленных производили этот звук, выдыхая его крошечные фрагменты. Весь город играл с этим звуком в синеющей летней ночи, подбрасывая и возвращая его в обещании того, что в скором времени жизнь будет прекрасна, как в сказке, обещая счастье и даруя его этим обещанием. Это давало любви надежду на выживание, но не более того.

Тогда новая нота резко отделилась от тихих стенаний в ночи. Это был шум, доносившийся с расстояния около ста футов от заднего окна его квартиры, звук женского смеха. Сначала он был тихим, назойливым и плаксивым – какая-то горничная со своим дружком, подумал он, – а потом стал громким и истеричным, пока не напомнил ему девушку из недавнего водевиля в припадке нервного смеха. Затем он постепенно утих, но скоро раздался снова, и в нем послышались слова, – хриплая шутка, какая-то грубая словесная возня, которую он не мог различить. Она ненадолго прервалась, и он мог уловить лишь низкий рокот мужского голоса, потом началась снова, такая же бесконечная, сначала досадная, потом необъяснимо кошмарная. Он поежился, встал с постели, подошел к окну. Звук достиг кульминации, напряженной и сдавленной, почти достигая крика… и вдруг прекратился, оставив после себя тишину, пустую и угрожающую, как бескрайняя тишина наверху. Энтони еще немного постоял у окна, прежде чем вернуться в постель. Он был расстроен и потрясен. Как он ни старался обуздать свои чувства, некое животное свойство этого безудержного смеха захватило его воображение и впервые за четыре месяца пробудило его старое отвращение и ужас по отношению к жизни в целом. Ему захотелось быть там, где дует холодный и резкий ветер, в нескольких милях над скопищем городов, и с безмятежной отрешенностью блуждать по закоулкам своего разума. Жизнь сосредоточилась в этом звуке снаружи, – в жутком повторяющемся звуке женского голоса.